Е. Готтендорф - Герман Геринг

Геринг посетил место покушения и осмотрел штабной павильон, развороченный взрывом. Увиденное, как и все случившееся, произвело на него удручающее впечатление; он расстроился и потерял контроль над собой во время чаепития, последовавшего за осмотром. Когда собравшиеся за столом видные нацистские руководители и военачальники (среди которых был и Муссолини, приехавший выразить сочувствие фюреру) заспорили о причинах случившегося, Геринг излил свой гнев на Риббентропа, обвинив его в том, что он «навязал немцам эту войну», как раз тогда, когда он, Геринг, вел переговоры о мире через Далеруса. Риббентроп попытался возражать, и разгневанный рейхсмаршал, назвав его «ничтожеством и жалким торговцем шампанским», приказал ему замолчать и едва не стукнул своим тяжелым жезлом, так что его едва утихомирили.

Фюрер сильно изменился после покушения. Он все-таки пострадал от взрыва (хотя и старался не показывать этого): у него болели уши, подергивалась щека и стала плохо сгибаться левая рука, но главное — изменилось его отношение к окружающим: он перестал доверять кому бы то ни было и везде подозревал врагов. «Что касается его твердости, то она превратилась в жестокость, — вспоминал генерал Гейнц Гудериан, — а склонность к блефу сменилась откровенной нечестностью. Теперь он часто лгал без малейшего колебания, полагая, что и другие лгут ему. Он никому больше не доверял, и с ним стало трудно иметь дело. Он часто терял самообладание, становился все более несдержанным в выражениях. С каждым месяцем это все больше превращалось в пытку, и никто не мог повлиять на него сдерживающим образом».

Что касается Геринга, то он после событий 20 июля постарался сделать все возможное, чтобы показать свое сочувствие и преданность фюреру. Он предложил ввести в армии вместо общепринятого воинского приветствия (прикладывание правой руки к голове) нацистский партийный салют, сопровождавшийся возгласом «Хайль Гитлер!»; фюрер был удивлен, но тут же издал соответствующий указ. Это, однако, не спасло Геринга от сыпавшихся на него упреков в небоеспособности люфтваффе. Раньше, когда он рапортовал о достижениях и когда люфтваффе одерживали победы, все были довольны; теперь же, когда настал критический момент и обнаружились все просчеты (виновником которых был не только Геринг), весь позор пал на него! Факты, говорившие о проигрыше воздушной войны, были ужасны, от них некуда было деться и любые оправдания казались бессмысленными.

В августе 1944 г. началось отступление из Франции, сопровождавшееся безобразными сценами дезорганизации и отчаяния. Солдаты и офицеры люфтваффе, вызывавшие прежде зависть военнослужащих других родов войск, теперь подвергались насмешкам и оскорблениям за то, что они, фактически, уже проиграли войну. Немецкие самолеты редко поднимались в воздух из-за нехватки горючего; неопытные пилоты, призванные на фронт после сокращенного курса обучения, не всегда отваживались вступать в воздушный бой один на один; многие машины износились, а некоторые из них казались устаревшими по сравнению с новейшими истребителями и бомбардировщиками союзников. Знаменитые «штуки», считавшиеся новинкой в 1939–1940 гг. и наводившие тогда ужас на пехоту противника воем своих сирен, теперь, хоть и продолжали наносить урон атакующим частям врага, выглядели угловатыми и медлительными; на Восточном фронте их прозвали «горбатыми» и «лаптежниками» за выпирающую кабину и нелепо торчащие неубирающиеся шасси с обтекателями. Войско Геринга утратило свой блестящий щеголеватый вид, поблек и осунулся и сам рейхсмаршал.

А тут еще этот злонамеренный Геббельс, вечно строивший козни «преемнику фюрера! Теперь, став уполномоченным по ведению «тотальной войны», он приказал закрыть все театры, а весь их персонал отправить на фронт или на военные заводы. Актер Грюндгенс, которому Геринг покровительствовал, пришел просить защиты у рейхсмаршала: ведь Геринг оставался шефом и распорядителем всех прусских государственных театров. Но в этот раз он ничего не смог сделать: его полномочия превратились в пустой звук. Вся его «театральная империя», которой он так гордился, рассыпалась на глазах; последнее слово в давнем споре осталось за Геббельсом.