Е. Готтендорф - Герман Геринг

Да, нам удалось усилить налеты на Англию! Мы получили новые самолеты «Ю-188» и «Хе-177» и приложили все усилия, чтобы выполнить приказ фюрера, следуя его тактике — «отвечать террором на террор». Но результаты оказались не слишком существенными, по крайней мере, они не имели стратегического значения». Никакого перелома в войне не получилось. Высадка союзных войск в Сицилии и выход Италии из союза с Германией еще больше ухудшили ситуацию.

Геринг выглядел растерянным. Он перестал надевать свои ордена и все чаще повторял, что бомбардировки германских городов — это божье наказание за грехи (но за чьи?). Один раз он попытался, вспомнив опыт «Битвы за Англию», руководить действиями истребителей прямо из Каринхалле, но запутался и ошибся, послав свои самолеты не в ту сторону. Американцы спокойно отбомбились и улетели, оставив после себя новые разрушения.

26 ноября Гитлеру показали новый реактивный истребитель «Ме-262». Осмотрев машину, Гитлер подозвал к себе конструктора и спросил: «Можно ли сделать так, чтобы это был не истребитель, а бомбардировщик?» Мессершмитт ответил утвердительно, сказав: «Да, можно! Он может нести две бомбы по 250 килограммов». Тогда Гитлер распорядился: «Пусть это будет скоростной бомбардировщик!»

Гитлер был одержим идеей уничтожения самолетов противника на аэродромах, а также задумывался об отражении возможной высадки союзников во Франции; что же касается защиты территории самой Германии, то это беспокоило его в последнюю очередь. Поэтому он настоял на своем решении («Делайте бомбардировщик!»), когда Геринг попытался его переубедить, доказывая, что новый самолет будет прекрасным истребителем, обладая преимуществом в скорости и высоте полета над всеми самолетами противника. Именно такой самолет позволил бы немецким летчикам вернуть превосходство в воздухе и защитить от бомбардировок германские города. Впрочем, эти споры имели достаточно отвлеченное значение, потому что выпуск нового самолета в больших количествах оставался делом будущего.

1943 г. приближался к концу, и Геринг, думая о будущем, решил положиться на судьбу, не пытаясь изменить происходящее своими силами. Размышляя о том, что ждет его впереди, он не мог отделить себя от фюрера; он всегда гордился тем, что немцы видят его рядом с фюрером, а не где-то внизу, среди прочих, и знал, что именно такое положение обеспечило ему почет, власть и уважение сограждан. Теперь он понял, что путь, которым следует Гитлер, ведет к катастрофе, но продолжал надеяться на благополучный исход, на то, что стечение обстоятельств еще может позволить ему, например, стать «первым лицом в государстве», унаследовав власть, которую он ждал так долго. Шпеер позже сказал, что если бы в Германии правил Геринг, а не Гитлер, то национал-социализм имел бы совсем другой вид, а может быть, вместо него в Германии утвердился бы совершенно другой строй. Впрочем, все это — не более чем предположения.

12 января 1944 г. Герингу исполнился 51 год и он получил множество подарков, которые ему несли отовсюду, как дань, зная, что он считает эти подношения исполнением обязанности со стороны тех, кто хотел бы сохранить с ним дружбу. Наибольшее усердие проявила дивизия «Герман Геринг», приславшая из Италии 15 больших ящиков, наполненных картинами и художественными изделиями. Оказалось, что танкисты забрали их в монастыре Монте-Кассино, где хранилось 200 ящиков с произведениями искусства, эвакуированными из Неаполя перед сдачей города американцам. Геринг пожурил своих подопечных, даже пригрозил наказать, но ящики принял и отправил на сохранение в подземное убежище в Альпах, близ города Альт-Аусзее, оборудованное в пещере. У него появились новые хлопоты: нужно было пристроить в безопасные места картины и другие ценности, накопившиеся в его поместьях и замках. Места в специально подготовленных бункерах не хватало, часть картин пришлось сложить в коридорах подземного командного пункта Эренфортен (близ Потсдама), где уже стояли два гроба с останками древних прусских королей, вынесенные из гарнизонной церкви.

Магистрат города Берлина подарил рейхсмаршалу картину малоизвестного художника, ученика Антонио Моро, стоимость которой едва тянула на 25 тысяч марок; это было совсем не то, что картина Тинторетто, подаренная магистратом в 1942 г. и стоившая 250 тысяч — но что поделаешь! Времена изменились: берлинцы страдали от бомбардировок, и это отразилось на их щедрости по отношению к командующему люфтваффе.