Виктор Улин - Хрустальная сосна

Меня держала гордость от сознания, что я держу вахту, несмотря на ранение. Я казался себе героем, заслоняющим последнюю линию окопов. Хотя по сути был конченым, последним дураком.

Вечером рука разболелась по-настоящему. Я просто не находил себе места. Тамара несколько раз давала баралгин, который вроде помогал на пару минут - или только казалось? - после чего боль набрасывалась с новой силой. В движении было легче, но стоило присесть или просто остановиться, как боль обрушивалась, поднимая все мое существо. Я смотрел на кончики пальцев, торчащие из-под ставшего серым бинта - они стали бледными, словно неживыми. И ничего не чувствовали - абсолютно ничего. Хотя шевелились исправно. Когда пришла пора идти на ферму за молоком, я туда даже не рвался. Мне было очень плохо, и я уже всерьез жалел, что дотянул до позднего вечера и пропустил электричку в город. Конечно, стоило уехать еще сегодня… Но я сам решил свою судьбу. Когда Славка и Володя принесли молоко с фермы, я по привычке приложился к нему первым. Но сегодня сладкое парное молоко показалось мне невкусным, почти горьким.

После заката народ собрался у костра. Я, как обычно, расчехлил гитару и сунул ее Саше-К. Но он застеснялся и, взяв несколько простых аккордов, отложил инструмент в сторону. Все сидели молча и смотрели на мою забинтованную руку - словно чудесным образом она могла мгновенно выздороветь и я мог снова играть. Можно было, конечно, попытаться просто спеть без аккомпанемента - но у меня начисто пропало настроение. Я и у огня сидел через силу - не давая себе в этом признаться, я чувствовал невнятный страх от мысли остаться одному хотя бы в своей палатке…

Вскоре начались танцы. Я посидел еще с полчаса, безуспешно пытаясь отыскать для руки самое удобное положение, но потом все-таки отправился спать. Мне показалось, что за день я намучился до такой степени, что сейчас усну, как убитый.

Но стоило мне лечь, как сонливость моя прошла. Или, может быть, виной был хрипнущий, но орущий через силу магнитофон? Снаружи звучал песня про горную лаванду. Про то, как лето нам тепло дарило, чайка над волной парила, только нам луна светила, и так далее… Дарило, парила, светила… Теплая река, шум волны на перекате, журавлиные крики. Было, было… Почему "было"? Будет! Нет, именно было. Вернее, есть и никуда не денется. Но - уже не для меня… Столько лет прошло, но помним я и ты… Сколько лет прошло с тех пор, как я сам, бодрый и веселый сидел у костра, играл на гитаре, потом с тихим снисхождением смотрел на танцующих… Сколько лет? Два дня?! Два дня. Именно так. Всего два дня… А что будет дальше?!… Лаванда, горная лаванда… Не видя, я отчетливо представлял, что делают сейчас под эту музыку наши танцоры. Как, Сашка сказал, называется танец? Какое-то почти морское слово… Тумба, мумба?… Румба - точно, румба. Я помнил, как томно Ольга скользила около Лаврова, наворачивая на себя его руку, а он с неимоверным изяществом делал движения свободной, красиво расставив пальцы… Как же, наверное, у него при этом болит рука…

Да что я, в самом деле?! При чем тут Лавров?! Это у меня она болит; это я весь превратился в одну огромную, ноющую руку… Музыка и мысли о ней не давали мне спать. Я положил на голову свернутую куртку, но звуки все равно проникали в меня и рождали во мне яркие, тревожные и страшно назойливые образы. Я пытался их прогнать, но они от этого делались только ярче и сильнее. Ворочаясь и скрипя разболтанными пружинами, я пролежал так неизвестно сколько - но уснуть не мог…

Наконец народ начал расходиться. Снаружи слышались смутные обрывки фраз, потом смолк и магнитофон. В каком-то странном полузабытьи я слышал, как кто-то проскользнул в нашу палатку и, стараясь не шуметь, зачем-то вытащил наружу спальник. Потом мимо палатки еще кто-то ходил, и мне показалось, что в смутном тумане до меня донесся голос Вики. Или это была Катя? Нет, наверное, все-таки Вика…Я подумал о ней, и мне страшно захотелось, чтобы она сейчас вспомнила обо мне, заглянула бы в палатку и взяла бы меня за руку или положила ладонь мне на глаза - может быть, тогда бы ко мне пришел покой и я бы наконец уснул… Но до меня никому не было дел, даже Вике; впрочем, скорее всего, ребята по простоте думали, что я уже сплю и не хотели мне мешать… И никто, даже Вика, не догадался просто посмотреть, сплю ли я и жив ли еще… Вика, Вика… Да что Вика, чем она мне обязана, чтоб проявлять заботу?! Ну сходили на луг, ну поговорили позапрошлой ночью зыбкими полунамеками, так ведь ни чем дело не кончилось… И таких дураков, как я, у нее - пруд пруди, это яснее ясного…