Мэгги Дэвис - Телохранитель

— Мне никто ничего не обещал. Я пришел сюда только за тем, чтобы поговорить с тобой, и мне совершенно не нужны твои деньги, можешь быть абсолютно спокойна. — Джон глубоко вздохнул. — Мне никто ничего не обещал за то, чтобы я притащил тебя назад. Все это твои выдумки. Все это из-за того, что у тебя чертова куча денег и ты не знаешь, что с нею делать. Если тебе не повезло, и ты столкнулась с алчными, корыстными людьми, я все-таки не советую тебе всех считать такими.

Его взгляд не отрывался от ее лица.

— Я не очень-то хорошо понимаю, о чем мы сейчас говорим. Если в Фонде Бладвортов хотят, чтобы ты была в числе членов правления, можешь согласиться. Компания принадлежит тебе, и ты, во всяком случае, наломаешь не больше дров, чем ребята, которые там уже сидят. А может быть, и принесешь какую-нибудь пользу. Не забывай, я видел тебя в деле там, в Нью-Йорке.

Она продолжала сердито всхлипывать, но и выражение его лица смягчилось.

— А что до моего появления здесь, в Бостоне, то я думал, мне удастся убедить тебя, что этот граф — просто-напросто ошибка, которую вполне может сделать любая женщина. Он использовал свое профессиональное обаяние…

Ее рука взметнулась в воздух, чтобы ударить его, Джон перехватил ее на полпути, и еще до того, как она смогла что-то сделать, другая рука, запутавшись в тяжелой массе ее волос, отвела голову назад, а его губы очень нежно прижались к ее губам. Она попыталась уклониться от поцелуя.

— Франческа, ради всего святого, — произнес он голосом, ставшим внезапно жестким, — что ты со мной делаешь? Неужели это только потому, что я могу предложить тебе самую обычную любовь, какой мужчина может любить женщину? Ты ждешь чего-то другого?

Не дожидаясь ответа, он приник губами к ее губам — властно, настойчиво, вынуждая ответить на поцелуи, передавая горящий в нем огонь желания.

Сознание Франчески содрогнулось под волной обрушившихся на нее чувств, которых ей никогда не доводилось испытать раньше. Ей не приходилось ощущать в другом человеке такую неприкрытую, чувственную страсть, а в себе — столь же откровенный отклик на это. Не было никаких сомнений: она так же страстно хотела его. Джон Тартл обладал какой-то магической силой.

— Нет! — прошептала она, но знала, что невозможно подавить это дикое, страстное желание принадлежать мужчине.

Желание быть любимой и любить боролось в ней со страхом вновь совершить ошибку, снова пережить горечь разочарования, разум и эмоции боролись в ней, и в этой борьбе не могло быть победителя. Она почувствовала, что сходит с ума, и, запаниковав, попробовала выскользнуть из кольца его рук.

— Погоди, — торопливо сказала она. — Ты же не знаешь всего, чтобы судить об этом! Ты не представляешь, какой идиоткой я себя выставила! Ты не знаешь, просто не можешь знать!

Не в силах вынести пристальный взгляд его темных глаз, направленный на нее, она запрокинула голову.

— Франческа… — Джон попытался ее успокоить.

— Я сама бросилась ему на шею! — воскликнула она. — Вела себя как совершенная идиотка. Ты никогда не сможешь это понять!

Из ее глаз брызнули слезы.

— У меня вообще не было никакого любовного опыта… — Признание тяжело давалось Франческе. — До встречи с Куртом я была девушкой!

— Что?!

Не в силах вынести его взгляда, она уставилась на какую-то точку на стене за его плечом, но это мало помогло — Франческе было неприятно даже думать обо всем с ней случившемся.

— Глупо, не правда ли? Старая дева двадцати восьми лет от роду! Думаю, Курта это сильно позабавило. Теперь-то я понимаю, что совершенно потеряла голову. Мне казалось, он был самым лучшим человеком во всем мире. Я предстала перед ним совершенной дурой, а он все это время оставался профессиональным охотником за приданым, да вдобавок к тому же еще и наркоманом…

— Не надо себя казнить, — тихо сказал Джон.

Франческа не пошевельнулась, и он осторожно обнял ее. Помолчал несколько минут, ожидая, пока она успокоится, свободной рукой гладя ее по волосам. Потом произнес уже другим тоном:

— Ты права, я многого не знал, хотя и думал, что знаю. Я просто болван.

Этими словами Джон Тартл приносил свои извинения. Франческа молча слушала его.

— Да, это несколько необычная прелюдия к любви, — пробормотал он, прижимаясь лицом к ее волосам. — Но послушай меня, милая. Ты меня слушаешь?

Однако Франческа больше ничего не хотела слышать. Она обеими руками держалась за него, закрыв глаза и прижимаясь к нему. Она только что призналась теперь уже абсолютно во всем, отбросив последние остатки стыда. Теперь она была свободна и могла выйти из своей старой детской, которая превратилась в ее темницу.