Барбара Виктор - Мозаика судеб

Глаза Габриэлы были сухими, ни одна слезинка не скатилась по щеке, только сердце наполнилось страшной опустошающей тоской.

Плафон с лампами дневного света несколько раз мигнул, потом залил кухню мертвенным, бледно-сиреневым светом, отчего здесь стало еще неуютнее.

– Ну, мамочка, – Габриэла сумела наконец протолкнуть ложку с кашей между губ Одри Карлуччи, – давай чем-нибудь позавтракаем…

Сильвио выглянул из-за края газеты, потом бросил раздраженный взгляд на плафон.

– Если она не хочет есть, – сказал он, – нечего заставлять. – И добавил: – Свет ей, что ли, мешает?

– А может, слишком горячо? – Габриэла заботливо заглянула в глаза матери. Та упорно молчала.

– Часто по утрам у нее не бывает аппетита. – Отец на секунду перестал шелестеть газетой. Габриэла не обратила на его замечание никакого внимания, она подула на ложку, перед тем как повторить попытку.

– Может, действительно каша еще горячая? Папа, посмотри, – воскликнула она, – мама ест!

Габриэла сняла с тормоза инвалидную коляску и подкатила мать поближе к столу. Потом слегка коснулась безвольно лежащей на подлокотнике, мягкой маминой руки и попыталась всунуть ей в рот еще одну ложку. После долгого перерыва Габриэла с трудом справлялась с кормлением, но и две ложки уже были большим достижением. Она помнила, сколько терпения и усилий потребовалось от всех членов семьи, когда врачи настаивали на том, чтобы родственники старались заставить больную выполнять обычные действия – двигаться, пережевывать пищу, а не приучать ее к питанию из тюбиков. Сейчас, глядя на мать, Габриэла с ужасом, с тягучим холодом в животе вспомнила то время, когда Одри находилась между жизнью и смертью.

– Расскажи о похоронах, – попросил Сильвио, отложив газету. – Я пытался дозвониться до тебя из ресторана, но ты, наверное, уже ушла. Телефон не отвечал, потом было поздно, и мы с Рокко отправились домой. Ты что, под дождь попала? Совсем мокрая добралась?

– Промокшая, – поправила его Габриэла, – и так устала, что уснула, даже не раздеваясь. Легла около семи, а очнулась где-то после одиннадцати. Разделась и опять уснула. Сил не было чемодан распаковать.

По дому Габриэла разгуливала в стареньких джинсах, свитере, который носила во фрипортском колледже, – все это она нашла в гардеробе на втором этаже, – и эта одежда делала ее совсем юной. Особенно с лицом без всяких следов косметики и волосами, собранными на затылке в конский хвост.

– Похороны были потрясающими, – начала она. – Народу было очень много, и все говорили о том, что Пит – бедный парнишка – учился, рос и стал «столпом правосудия». И после его смерти некому больше защищать справедливость в нашем городке. – Зря ты так. – Отец был явно недоволен. – Многие любили Пита Моллоя. Даже те парни, которых он сажал за решетку. После освобождения они были не прочь выпить с ним рюмочку-другую. Пит был обаятельным парнем, все окружающие признавали это, кроме его собственной жены. Разве я не прав, дочка?

Габриэла с трудом сдержалась. Ей надоело снова и снова выслушивать, каким замечательным человеком был Пит Моллой. Даже если это и правда. Она повернулась к матери, чей пустой взгляд был устремлен в какую-то неведомую даль. Габриэла вздохнула, оглядела мать – ее безжизненные тонкие руки, неподвижные ноги в розовых носках и белых теннисных туфлях, которым никогда не суждено запачкаться, никогда не быть изношенными.

– Знаешь, папа, – начала она, сознавая свою правоту и желая высказаться впервые за долгое время. – Его больше нет. Каким бы он ни был – обаятельным или отталкивающим, – его не стало! И знаешь что, папа, он не делал ничего нарочно. У нас не было опыта, мы были так молоды. Что знал он? Что вообще мы понимали в жизни?

Габриэла поняла теперь, что смерть приносит с собой прощение даже закоренелым преступникам, что уж говорить об обычных людях с их ошибками?

Сильвио сочувственно посмотрел на нее:

– Мне дела нет до того, что там случилось между вами когда-то, я просто имел в виду, что он умер слишком молодым.

– Он не мучился, смерть ему досталась легкая. – Выговорив это, Габриэла внезапно задумалась: как быстро человек ко всему привыкает. Еще недавно смерть Пита казалась страшной трагедией, а сегодня они говорят о ней так буднично.

– Легкая смерть – это вовсе не утешение, даже если он сам погубил себя непомерными амбициями. Он два года подряд выигрывал выборы и был окружным прокурором. И в работе был словно одержимый – преследовал преступников на южном побережье, даже каких-то сопливых юнцов, словно они были его личными врагами! Как будто он Бэтмен или что-то вроде того. И все потому, что они не могли ему сунуть в лапу.