Луи де Берньер - Дочь партизана

Ну вот, мы подъезжали к Загребу, показались нарядные загородные дома, и меня стало подташнивать. На автостанции, что на Држичевой, я себе сказала: автобус в Триест через пару часов, ладно, пойду прогуляюсь. Может, повидаю Фатиму, думала я, но сама понимала, что хочу повидать Алекса. Прошла мимо отеля, где в вестибюле слонялись валютные проститутки. Возле собора я решила: не буду искать Алекса. Потом думаю: а не пойти ли к нему и опять все разломать? Но я чувствовала, что уже устала от всей этой фигни. Уймись, Роза, ты же партизанская дочка, сказала я себе. Не марайся. Но все равно посидела на ступенях собора и выпила кофе в заведении, где студенткой никогда не бывала. Потом опять села на ступени Святого Марка, посмотрела на голубей, выкурила уйму сигарет. Хотелось плакать, но слез не было, крутило живот. В конце концов я вернулась на автостанцию и, отъезжая в Триест, подумала: ну и ладно, пропади ты пропадом, Алекс. Но покидать Загреб опять было грустно.

В автобусе ко мне подсел старик. «Надеюсь, вы не против, – сказал он. – Соседство с такой красавицей меня осчастливит». Сразу видно, милый дедок. Он угостил меня сигаретами «Дрина», которыми тогда мы себя гробили. Старик стал рассуждать, будет ли нынче засуха, мол, в прошлом году погибли все баклажаны. Потом спросил, боюсь ли я смерти.

Хотелось, чтоб меня оставили в покое, потому что я думала об Алексе, к тому же было очень страшно ехать в неизвестность, но отвязаться от старика не удавалось. Он все говорил, говорил, говорил. Кое-что я запомнила. Он сказал, что жизнь – это дорога сквозь космос, и в конце пути так устаешь, что уже не прочь умереть и хочешь одного – уснуть. Очень знакомо, хоть мне еще нет тридцати. До войны, сказал старик, он был интеллигентом, но теперь его никто не слушает, и он всего лишь старый крестьянин. Он воевал на гражданской в Испании и попросил меня, если вдруг там окажусь, плюнуть за него на могилу Франко. Он хотел бы съездить в Рим, чтобы плюнуть на могилу Муссолини. По-моему, ее не существует, сказала я. Кажется, труп просто выкинули. Человечество, сказал старик, никогда не избавится от страданий, потому что больше всего любит страдать, и поэтому он вышел из Компартии. Все мы, сказал он, крохотные козявки в огромном носу жизни, но он умрет счастливым, ибо поля его унавожены гораздо лучше, чем в начале его крестьянства.

А я смотрела в окно и думала, как Хорватия, такая красивая, могла уродить чудовище вроде Алекса.

Потом старик уснул, и я испугалась, как бывало, когда бабушка засыпала в кресле, – ну, что она умерла. Все время я прислушивалась, дышит старик или нет. Когда уже паниковала, он вдруг просыпался и что-нибудь говорил, типа «Вон там, отсюда не видно, очень красивый замок с шестью башнями» или «Вон в той деревне убили немецкого генерала, и немцы казнили всех жителей мужского пола; теперь там обитают лишь старые карги, они ходят в черном и мужчин близко не подпускают. Точно вороны. Всем трупам немцы выкололи глаза и в корзине отдали женщинам. Знаете, об этом помалкивают, но мы, югославы, больше воевали друг с другом, чем с фашистами. В конце концов я взял и ушел домой. Знаете, когда убивали мою жену, дочь и сына-кроху, я прятался в поле. Они невыносимо кричали. Из оружия у меня была только лопата».

«Почему вы это рассказываете?» – спросила я, и он ответил: «Потому что мы не знакомы». Тихо заплакал, и всю дорогу до Любляны я держала его за руку. Она была сухая, как бумага, и подрагивала. После Любляны он читал мне свои довоенные стихи, травил анекдоты про албанцев и еще сказал, что к «любви» и «красоте» мало рифм. Не знаю, зачем об этом рассказываю. Чепуха, просто воспоминания.

Я не ожидал, что Роза смолкнет, и замешкался с ответом.

– Видимо, старик произвел сильное впечатление. Рассказывай, мне нравится тебя слушать. Может, когда-нибудь поведаю обо всем, что случалось со мной. Если вытерпишь скуку.

– Я часто о нем думаю, – сказала Роза. – Наверное, он уже умер.

– Видимо, вы расстались в Триесте?

– Да. Распрощались на пьяцца Либерта, знаешь, где автостанция. Старик расцеловал меня в щеки и сказал: «Не забудьте насчет Франко, если выпадет случай». Он ехал к месту концлагеря, где сожгли двадцать тысяч человек. Вот такой вот туризм. Подобными вояжами он напоминал себе, что люди по сути своей – дрянь. «Гляжу на вас и жалею, что мне не двадцать пять», – сказал старик. «А я жалею, что мне не семьдесят», – ответила я.

Знаешь, пересечь границу было страшно. Я прежде не бывала за рубежом. Выходило, что я предательница. Пойду в гавань, решила я, и если духу не хватит, то просто вернусь домой.