Луи де Берньер - Дочь партизана

В подвале Роза сидела в своем старом засаленном кресле возле газового камина. Я изумился: на коленях ее лежал котенок ВБД, она его расчесывала. Пушистый черно-белый зверек с желтыми глазами и заостренной мордочкой перебирал лапами и мурлыкал, точно старый «мерседес».

– Я думал, у тебя кошачья фобия, – сказал я.

– Я тоже думала, – улыбнулась Роза. – Но этот котенок очень милый. Ждет меня, трется о ноги, а ночью просится спать со мной. К тому же я не собираюсь заводить птичку.

– Я потрясен.

– Все меняется, – сказала Роза. – В конечном счете меняется все, абсолютно.

И улыбнулась – как будто пообещала.

Пока она варила кофе, я сидел в кресле и разглядывал трещины в стенах. С каждым моим визитом они ширились. Интересно, когда наконец дом снесут и построят новый?

Роза поставила кофе на стол.

– Я рассказывала о Фрэнсисе и яхте.

– Да, верно.

– Он был хороший. Знаешь, в нем сквозила печаль. Он вызывал во мне мамское чувство.

– Материнское.

– Ну да, материнское. И потом, он был отличный моряк. Вечно занят, вечно что-то проверяет. Вечно смотрит в море. Конечно, он взял меня на борт, потому что хочет мне засадить, думала я, но Фрэнсис ничего не предпринимал. Иногда будто случайно коснется меня, а я потом гадаю, случайно или нет. Может, думаю, эти англичане просто очень воспитанные?

Ну вот, однажды он спросил: «Почему ты уехала из дома?» – и я наговорила кучу всякого, а потом рассказала про Алекса и расплакалась, пожалуй, слегка нарочно, не знаю, мы сидели рядышком на камбузе, и Фрэнсис меня приобнял и сочувственно сказал: «Эх, Роза, всем разбивали сердце. Это еще не повод бежать с родины».

От его сердечности я заплакала по-всамделишному, он дал мне платок, я ткнулась ему в грудь, и рука моя попала ему под рубашку. Случайно, но он решил, что намеренно.

– А где был австралиец? – спросил я.

– Ушел за продуктами. Мы стояли в порту Римини. Было очень романтично.

Иногда хочется стать другой, сказала я, а Фрэнсис ответил, что я ему нравлюсь какая есть. В груди потеплело. И тут, знаешь, мы стали целоваться, и потом все произошло. Как-то раз он сказал, что тоже устал от себя и себе надоел. Не может быть, подумала я, такой молодой, богатый и красивый, ему даже незачем работать, но теперь-то я понимаю, что всякий человек бежит от себя. Все бегут, бегут, а в один прекрасный день остановятся и тогда умирают, но никто никогда не достигает цели. Ты согласен?

– На чем он разбогател? – спросил я.

– На попсе.

– На чем?

– Ну, такие идиотские песни для идиотских групп милых мальчиков и девочек. Сегодня шлягер, а завтра – шпок! – уже никто не помнит. Фрэнсис говорил, полное фуфло. И временами хандрил. Фуфло он лихо сочинял. На этом заколачиваешь деньгу и теряешь ориентиры. Наверное, как хорошая шлюха. А чего ты не напишешь книгу? – спросила я. «Попробую когда-нибудь, если придумаю сюжет», – ответил он. Можешь и меня туда вставить, сказала я, и он засмеялся. Знаешь, говорю, твоя лодка – все равно что пионерский лагерь. Рано встаешь и без продыху занят в обязательных мероприятиях. Фрэнсису это понравилось. Может, он и влюбился в меня потому, что я молола всякую чушь, чтоб его немного развеселить.

Не поверишь, я еще никогда так не вкалывала. Загорела, весь жирок сошел. Я прям пьянела от собственного здоровья, ужасно приятно. Видела дельфинов и морских свиней, на такелаже отдыхали птицы, во рту вечно солено, от тросов ногти обломались, а волосы выгорели аж добела.

Фрэнсис старался растянуть наше плавание, потому что втюрился в меня и любил трахаться. Мы останавливались везде. Он хотел показать мне кучу всего интересного. Знаешь, это поразительно, как быстро плывешь под парусами. А когда ветра нет, идешь на моторах. Каждый вечер – новый порт! Так романтично. Мой паспорт был весь в штампах. Только противно, когда ищут наркотики, собаки шныряют по яхте и все такое. Я себя чувствовала преступницей, хоть в жизни не видела наркотики.

Бонифачо мне понравился. Аликанте тоже ничего. В Гибралтаре у меня обезьяна чуть сумочку не сперла. Эти обезьяны такие ворюги, ну прям сволочные албанцы. Португалия красивая; Фигейра-да-Фош, Матозиньюш. Никогда не ела столько рыбы. Всюду все знали Фрэнсиса – таможенники, рыбаки, хозяева таверн, – и все пускали нас помыться, потому что на яхте душ был паршивый.

Я сама ловила рыбу. Кефаль похерила, потому что она жрет дерьмо, когда в гавани опорожняешь гальюн. Рыбы ждут у сортирной дырки, а потом наперегонки хватают дерьмо, аж вода закипает. Нетушки, решила я, не стану есть рыбу, которая состоит из говна. А в море мы ловили хорошую рыбу. Я поймала невероятную уродину: кошмарные глазищи, странной формы, да еще вся в шипах. Я такую есть не буду, сказала я, но рыба очень потешная.