Давид Монтеагудо - Конец

— Ты уклоняешься от темы.

— Да нет, что уж там… Все равно рано или поздно… Когда все соберутся, эта история как пить дать всплывет на поверхность. Лучше, чтобы ты все знала заранее.

Хинес решительно прибавляет скорость. Дорога теперь идет ровно, ям почти нет, и машина летит вперед, как давно не летела.

— Ты нагнетаешь таинственность… От этого только хуже, — подталкивает его к продолжению Мария.

— Просто… трудно говорить о том, в чем ты раскаиваешься, по-настоящему раскаиваешься… о том, что теперь кажется тебе, возможно, самой большой глупостью, самым постыдным поступком в твоей жизни. Возможно, все это… рассказать тебе, приехать сюда, на этот нелепый, дурацкий праздник, — своего рода искупление.

Хинес замолкает, тишина становится напряженной, пауза затягивается, но Мария не спешит прервать ее, хотя не исключено, что она сейчас погружена в собственные мысли или ее озадачил неожиданный поворот, принятый разговором.

— Мы подшутили над этим парнем, — продолжает Хинес, — жестоко подшутили… безжалостно. Такие вещи делают только по молодости. Сейчас, в нынешние мои годы, я не могу найти для себя оправдания, не могу переложить вину с себя на всю компанию, а тогда…

Хинес внезапно прерывает рассказ, наклоняется к переднему стеклу, пытаясь что-то рассмотреть на дороге, на лице его вспыхивает сильная тревога. Мария тоже глядит на дорогу, желая угадать, что там привлекло внимание Хинеса, и видит какую-то серую тень, до которой не достает свет фар, — что-то вроде бы круглое, двигающееся прямо на них, что-то вроде огромного мотка травы, гонимого ветром. Все происходит очень быстро — буквально за две-три секунды. На них летит никакая не трава, а что-то большое, какой-то зверь — он на миг приостанавливается, а потом опять мчится на машину, направляясь к другому краю дороги, по диагонали пересекая ее. Хинес не тормозит, не сбавляет скорость, он лишь обалдело смотрит вперед, словно окаменев от неожиданности и любопытства. На миг кажется, что зверь, вся эта огромная серая масса, все-таки избежит столкновения, успеет проскочить или изменит траекторию… И тут он вдруг исчезает, пропадает из виду — и тотчас слышится глухой удар, очень сильный удар сотрясает машину. Она резко тормозит, виляет в сторону, и тогда только Хинес реагирует, пытается совладать с управлением, выровнять машину, которая резко наклонилась с той стороны, где сидит Мария, и катится в кювет. Хинесу удается-таки удержать ее на дороге, снова вернуть на середину и остановить. Он откидывается на спинку сиденья, все еще крепко сжимая руль, потом устало и с облегчением вздыхает.

— Что?.. Что это было?!

— Кабан, — говорит Хинес, — думаю, это был кабан.

— Но… он чуть не перевернул машину!

— Здесь их полно… В последнее время они жутко расплодились, вот и…

— Машина… — говорит Мария, оглянувшись. — Машина, которая ехала сзади… остановилась…

— Хорошо, — говорит Хинес, все еще тяжело дыша, — вот теперь и узнаем, кто там… а заодно оценим ущерб… Не удивлюсь, если этот зверь что-нибудь нам разбил.

Ампаро — маленькая нервная женщина; у нее широкие бедра, волосы очень коротко подстрижены, и в них блестит естественная седина, лицо решительное, загорелое, на нем прочерчено несколько глубоких морщин. Ньевес — высокая, крепкого сложения, лицо нежное, волосы прямые, густые, заколоты яркими заколками. Из-за воздушного шарфика и броской бижутерии ее наряд — в остальном довольно незамысловатый — выглядит каким-то нелепым, не соответствующим случаю. Что касается Ибаньеса, то сразу привлекает к себе внимание его широкое, круглое, вечно насупленное лицо с грубыми чертами и невыразительным взглядом, отчасти спрятанным за стеклами маленьких очков. При этом совершенно неожиданно звучит его голос — слишком изысканно, с приглушенными интонациями, — и он никак не вяжется с лицом батрака или деревенского заводилы. Роста Ибаньес среднего, фигура не отличается ни лишним жиром, ни накачанными мускулами.

Ибаньес, Ньевес и Ампаро суетятся вокруг большого стола в пустом и безвкусно отделанном зале приюта, где горит несколько ламп дневного света, свисающих с очень высокого потолка. Стол накрыт бумажными скатертями. Все трое заняты тем, что раскладывают по многочисленным одноразовым тарелкам еду, которую достают из сумок и пакетов. К столу придвинуто несколько стульев, рядом виден небольшой музыкальный центр с колонками, он помещен на сложенной из кирпича барной стойке, тянущейся вдоль одной из стен, той, что отделяет от зала кухню и мойку. Через открытую дверь и пару маленьких окошек внутрь просачиваются беззвездный мрак хмурой ночи и жаркий воздух, наполненный лесными запахами.