Катрин Гюннек - Модистка королевы

Я любила смотреть на себя в зеркала Большой галереи, бывать в кабинете подвижных зеркал в Трианоне [85] Эта комната содержала в себе механизм, благодаря которому зеркала можно было передвигать и закрывать ими окна. . Я была без ума от этой интимной комнатки, такой удивительной, с зеркалами, которые поднимались и опускались по желанию.

Даже когда я ушла, стены Версаля оставили меня в своей памяти, они до сих пор помнят меня. Думаете, я преувеличиваю? Тогда взгляните внимательнее на картины во дворце, особенно на портреты женщин и особенно на их наряды.

Испания, Португалия, Италия… их климат, их цвета, — я помню все. Каждый день, каждое новое воспоминание уводят меня все дальше в тайники моей памяти. Мимо меня галопом мчатся те дни, я слышу цокот копыт по мостовой и их мягкие удары по земле.

Дороги были плохими и опасными, почтовые станции отвратительными, грабители многочисленными, постели кишели паразитами, но ведь ко всему привыкаешь, и мне нравилось ездить, даже если я и рисковала попасть в неприятную переделку на каждом перевале, каждом повороте, в каждой деревне. Нередко я чувствовала себя совершенно разбитой, но мне никогда не надоедали эти пейзажи, города, люди, все эти встречи, наполнявшие мою кочевую жизнь новыми впечатлениями.

Когда я шла по берегу моря, у меня было восхитительное чувство, будто я бреду в картине Жозефа Верне или в одной из его панорамных композиций [86] Панорамные бумаги (1790–1865) — большие композиции, которыми обклеивали стены комнат. Чисто французское изобретение конца XVIII века. Они представляют собой непрерывную картину без повторения сцен. , которые так ценятся. Если бы не постоянная нехватка денег, я бы тоже подумала о том, не оклеить ли мне панорамой стены одной из моих комнат. Я бы выбрала сюжет о королевстве Де-Сесиль. Солнечные пейзажи такие красивые!

Я отдавала себе отчет в том, что я счастливее королевы, поскольку мне дано увидеть эти панорамы вживую.

Еще мне нравились Дания, Швеция, Голландия и, конечно, Россия. Я приехала и туда…

По службе я периодически отправлялась в путь с двумя или тремя моими девочками. «Нести дух Франции», — говорил Леонар. Я снабжала пышными туалетами все королевские дворы Европы, начиная с самых маленьких (например, итальянского) и кончая самыми значительными, которые я посещала один за другим по их просьбам, я бы даже сказала, по их настоянию. И мне это нравилось.

Транспортная контора доставляла мои наряды на заказ в другие страны. Сколько разных названий городов, улиц, переулков еще хранит моя память? Сиполина, улица Пизай в Лионе; Лавиль, улица Рона в Женеве. Марше, улица де Гренель Сен-Оноре и другие, имена которых ускользают от меня. Я принимала заказы, контора обеспечивала доставку. Это, однако, не освобождало меня полностью от моих поездок.

Когда я возвращалась из дальних странствий, королева требовала, чтобы я ей обо всем докладывала. С особенным нетерпением она ждала отчета о том, что говорят о ней. Ее считали красивой и отмечали ее безупречный вкус. Еще говорили, что она стройная. Этот комментарий я оставляла при себе.

Самые злые языки находились, конечно, в Версале, а самые большие уши — в Австрии. Двор Императрицы Марии-Терезы принимал несметное число гостей. У матери мадам Антуанетты были прекрасные осведомители, и от нее ничто не ускользало, ничто. Ни сплетни, ни памфлеты, ни даже высота перьев, придуманных мной, на голове ее дочери. Перья и чепцы она, впрочем, находила отвратительными.

Императрица испытывала смутную тревогу. Будто она предчувствовала, что ее дочери грозит опасность. Инстинкт? Или страх перед ужасным пророчеством Гасснер [87] Гасснер был чудотворцем. Императрица спросила его о судьбе своей дочери, показав ему портрет Дофини. Гасснер побледнел и молчал. Королева заставила его ответить, и он озвучил ужасное пророчество: «Крестов достаточно для всех плеч…» — изрек он, начиная рассказывать об ужасном конце Марии-Антуанетты. ? Она разговаривала во сне. Дело дошло до того, что она стала бормотать страшные вещи.

Слухи доносили, что ее дочь необыкновенная красавица, слухи докладывали и о ее фигуре, манере держать себя, ее одежде при дворе. Она помнила ее детский лепет, но не знала ее ни как женщину, ни как королеву, или знала очень плохо, лишь по дурным портретам, на которых можно было разобрать разве что перья. Ей хотелось иметь «хороший портрет» дочери, и эту задачу взяла на себя мадам Лебрен.