Катрин Гюннек - Модистка королевы

— Провидение послало мне его, этот ребенок — мой! — прошептала она.

— Кто его мать? — спросила она затем.

Матери у него не оказалось. Бедная женщина скончалась прошлой зимой, оставив бабке пятерых детей.

— Я беру его себе и позабочусь об остальных, с вашего позволения, — сказала она старухе, которая согласилась отдать ребенка.

— Мальчика зовут Франсуа-Жак Гань. Вообще-то он большой проказник…

Ребенок ревел как осел и брыкался, направляясь в коляске во дворец, сидя между королевой и фрейлинами. «Марианна»… То и дело всхлипывая, он без конца звал какую-то Марианну. Наверное, старшую сестру.

Имя Франсуа королеве не нравилось, и она стала звать мальчика Арман.

На следующий день она вызвала меня, а через день я уже изучила первые повадки Армана. Этот ребенок вылез из лохмотьев, чтобы стать настоящим маленьким принцем. Покончено с шерстяным чепцом, от которого все чешется, и грязными деревянными башмаками. Прощай, пустой желудок! Он ел теперь столько, сколько мог съесть, королева неустанно покрывала его ласками. Он, однако, еще долго плакал и звал Марианну.

Аде и я обожали детей, но этот малыш с самых первых минут вызвал у нас странное чувство неловкости и даже тревоги. Были ли тому виной его дикие манеры или взгляд? Королева мечтала видеть его в белом атласе, в кружевах, с розовой ленточкой, обрамленной серебром, в маленькой шапочке с перьями. Конечно, он был еще маленький, и в будущем у него все должно сложиться наилучшим образом, но нам он никогда не казался милым. Тем не менее его появление поразительным образом сказалось на здоровье мадам Антуанетты. Любовь к мрачным тонам испарилась как по мановению волшебной палочки.

Все затаили дыхание, ожидая услышать уже забытый смех королевы, ее пение. За это можно было отдать что угодно, и мы должны были любить его, «маленького Греза». Мария-Тереза де Ламбаль окрестила мальчика на свой манер. Она очень любила полотно мэтра Турню, где на строгом фоне изображен мальчуган, который сидел, подперев голову ручонкой, да и задремал над книгой [70] Этот холст был представлен в салоне 1755 года и назван «Ребенок, задремавший над книгой» — работа, изображающая молодость в рембрандтовской манере. Эта картина выставлена сейчас в Музее Фабр де Монпелье под новым названием «Маленький лентяй». . Поразительное сходство с Арманом, утверждала она. Арман — маленький Грез…

Так Мадам в первый раз стала матерью. Правда, которую не часто встретишь в мемуарах.

Не в тот ли момент я так остро почувствовала, как сильно мне не хватает маленького? Несомненно, тогда. Мне было почти тридцать — возраст, когда уже не так-то просто завести ребенка, но мадам Антуанетта и Арман показали мне другой путь. И я этот путь запомнила.

В мальчугане было что-то, что заставило его новую маму отказаться от черного и вообще от мрачных тонов одежды и украшений. Моя королева стала более веселой, более живой. Мы продолжали размышлять над новыми нарядами, продолжали выдумывать. Все стало как раньше.

Первое лето маленького Греза при дворе прошло как полет скворца. Быстро и красиво. В голубой утренней дымке, в жарком золоте солнца, которое столько раз поднималось и опускалось, в то время как меня слепило лишь золото муслина и вышитого атласа. Моим единственным горизонтом, линией всей моей жизни была работа, всегда работа.

Подведя итог своей жизни на тот момент, я была вполне удовлетворена результатом. Я знала королеву, она знала меня и даже любила. Сильные мира сего относились ко мне с почтением, а успех моего дела был поистине нереальным. Что касается дел сердечных, то мой мушкетер был далек от того, чтобы оправдать мои ожидания, но я по крайней мере убедилась, что все мужчины таковы. Аде разделяла эту точку зрения. Любовь, скрипка и розы… это встречается разве что в романах для мечтательных глупышек. Мне было тридцать, я была в меру счастлива и думала, что знаю жизнь.

Большую часть времени я проводила между Парижем и Версалем, но все чаще стала выезжать за пределы Франции. Каждое утро было наполнено многочисленными встречами. Самые известные имена королевств Франции и Европы, самые красивые женщины, самые великие актрисы… Люди утонченные и требовательные, привлекательные и отвратительные — все они доверяли только моим рукам.

Кто-то считал мои туалеты скромными, кто-то экстравагантными, кто-то эксцентричными. Пока их еще не называли разорительной роскошью, «язвой эпохи», «бесстыдством женского вкуса»…