Катрин Гюннек - Модистка королевы

Я стала все чаще появляться в Версале. Наследница ценила и уважала меня, а злые языки с удовольствием обсуждали:

— Эта Бертен умеет считать!

— Денег у нее куры не клюют.

Поговаривали, будто наследница исполняет все мои просьбы, даже угадывает их наперед, что я стала ее пикардийской тенью. Теперь я была важной особой, вокруг меня начали увиваться разного рода просители, которые пели на все голоса: «Малышка Бертен!». Они спешили тихонько сунуть мне прошение, рекомендацию. Такие незначительные одолжения повышали мой престиж, и я выполняла их вполне охотно. Сильные мира сего внезапно почувствовали ко мне живейший интерес и оказывали массу любезностей. Быть близкой к наследнице было огромной привилегией. Через меня они пытались снискать ее благосклонность.

«Двор, двор, двор» — часто повторяла мадам де Ламбаль, и в ее голосе чувствовались и игривость, и усталость. На самом деле мир этот был отвратительный и закрытый, я быстро поняла, чего в нем следует опасаться. Лицемерие процветало под маской слащавой учтивости. Самые мерзкие интриги как ядовитая паутина опутывали дворец. Коварство я испытала на себе почти сразу же. Версаль был гнездом претензий и гнусного низкопоклонства.

Больше всего меня поразило наигранное благородство придворных льстецов.

Однако большинство из них были всего лишь большими птицами в клетках. Их жизнь оказалась подчинена правилам приличия и до краев наполнена скандалами и сплетнями — отвратительными, пустыми. Придворные скучали, пытались снискать чью-то благосклонность, наговаривали друг на друга. Но самым любимым их занятием было обращать на себя внимание и нравиться. Еще эти люди стремились одеваться хорошо и по моде, дабы сохранить положение в обществе, подчеркнуть свое происхождение. Пожалуй, для модистки вроде меня это было единственным их достоинством.

«Двор, двор, двор…» Мадам Пагелла предупреждала меня, как и мадам де Ламбаль и мадам де Шартр, что, находясь в самом сердце этого монстра, необходимо быть вооруженной до зубов. Мы, наследница и я, одновременно созрели для того, чтобы отражать атаки.

Это было нашим общим началом. А для меня стало главным шагом к грандиозной популярности в области моды.

Я вспоминаю самый красивый чепец того времени, тот, что я изготовила для мадам де Шартр. В знак уважения к покровительнице я предложила ей оригинальное решение с помощью перьев и цветов от семи до четырнадцати ливров за штуку, и женщины буквально вырывали его друг у друга.

Вдохновение для своих моделей я черпала в Версале и Париже. Шляпки рождались в моем воображении, в них проявлялись мои склонности и настроение. Я думаю, что мода именно такова, она выражает дух эпохи, поскольку витает в воздухе времени. Моду подсказывают нам ветер и жизнь.

Моя слава набирала обороты. Моя родная улица Сен-Оноре возбудила интерес даже у изысканной Европы. Все стремились одеваться там же, где будущая королева Франции. Ее стали считать красавицей, а меня — владелицей несметных богатств. Количество заказов неуклонно росло, мне пришлось увеличить количество персонала. Но настоящие события начались весной следующего, 1774 года. Эта дата навсегда останется в памяти благодаря великим переменам, которые ей предшествовали.

Приятные результаты медленного восхождения, которое я начала, не отдавая себе в том отчета по-настоящему, становились все более очевидными.

Мне было двадцать семь лет. Жизнь шла своим чередом, ее ритм все нарастал. Мой разум с присущей ему горячностью решал возникающие проблемы, а сердце, грустное и смирное, склонялось к Белльману. Мою жизнь по-прежнему направляли два ярких огонька — ремесло и торговля. Я стала задаваться вопросом: каково же на самом деле мое душевное состояние, не теряю ли я время зря?

Помню, как однажды я, направляясь из магазина домой, вошла туда через заднюю дверь, тайком, чтобы удивить Белльмана-Ноеля. Я не хотела, чтобы мои сердечные тайны были известны обществу и чтобы над нами смеялись. Девушки обращались ко мне очень уважительно. Но я догадывалась, что они говорят обо мне за моей спиной. Стая маленьких самок, — будь они ваши подчиненные или должницы, — всегда отличается жестокостью и беспощадностью. И страшны они не столько своей озлобленностью, сколько своей многочисленностью. Так было и в Париже, и в Версале, и моя небольшая свита оказалась не менее безжалостна, чем свита наследницы.

Мои любовные дела были похожи на мутную воду. Судьба вернула мне моего мушкетера, и я все еще верила, что люблю его. Я долгое время путала любовь с привязанностью и привычкой.