Джойс Элберт - Безумные дамочки

Быстрым движением она выбила книгу у него из рук. Книга упала на трусики и рубашку. (О, это было символично!)

— Видишь? — сурово сказал Питер. — Я же говорил, что у тебя начнется истерика.

Она бы убила его. К этому все и шло. Однажды так и случится. Впервые в жизни Беверли поняла, что такое убийство. До этого оно было для нее непознанной территорией, о которой читала в газетах, но она не имела отношения к ее повседневной жизни, поскольку с людьми, убивающими других людей, она, Беверли Филдс Нортроп III, не общалась. Это безумные, сумасшедшие маньяки, которых не пускают на Стюарт авеню и в загородный клуб «Вишневая долина». Эти люди были так же далеки от нее, как и те, кто жил в кишащих крысами трущобах, они были не более реальны, чем ночные кошмары, а теперь она могла стать одной из них, она сама становилась частью кошмара, и это было самое ужасное чувство в ее жизни. Но оно не только пугало, но и будоражило, потому что убийство было своего рода выражением страсти, по крайней мере в ее случае. Кровь начинала бурлить. Она уже видела заголовки «Дейли Ньюс» и могла вообразить себе юных секретарш, читающих в подземке статью об этом скандале. Беверли представляла себе шок соседей по Гарден-Сити. И размышляла о том, что бы она могла сказать полиции.

«Мне было тоскливо».

Убийство возбуждало. Она сказала бы и об этом. Сказала бы так, потому что хоть что-то произошло бы, а в ее жизни так долго ничего не происходило, абсолютно ничего. Пруст и трусики были счастливой встречей, они целовались.

Беверли встала и выбежала из спальни, едва не упав на лестнице по пути в гостиную, к бару, где налила бокал чистого виски и выпила залпом. Маргарет было не слышно и не видно. Еще по дороге Беверли решила, что Маргарет будет следить за тем, как укладываются в постель Питер-младший и Салли в своих комнатах на третьем этаже. Конечно, Маргарет была там. (Она похвалила себя за проницательность.) Беверли не рассчитывала на Маргарет. Не рассчитывала ни на нее, ни на кого другого среди всех ее знакомых, ни на себя, ни на Питера, ни на друзей… Ди-Ди, Марни, Джиджи… Что она знает о них, об их реальной жизни, что они знают о ней? Она всегда полагалась только на Питера, а теперь нужно было признать, что она ошиблась. Предательство иссушило ее жизнь. Если ошиблась в Питере, то, возможно, ошибалась во всем и во всех. Да, надо все это внимательно обдумать, но как же она могла так ошибиться? Почему Пруст целовался с трусиками? Кто сказал, что в этом должен быть смысл? Ах…

— Сними этот смешной лифчик, — сказал Питер, когда она вернулась в спальню со вторым бокалом виски в руке. — Это вчерашний день. Ты хоть в чем-то разбираешься?

Беверли вдруг сообразила, что головная боль исчезла.

— Я тебе скажу, в чем я разбираюсь. В этом!

Она выплеснула виски ему в лицо и швырнула бокал в другой угол комнаты, где он разлетелся на мельчайшие осколки. Беверли расхохоталась. Резким хриплым смехом. Он, казалось, отскакивал от розово-серых обоев и отдавался эхом в ушах. Смех, боль, гнев, опьянение, ярость. У Беверли болели и тело, и душа. Наклонившись к Питеру, она влепила ему пощечину прежде, чем он перехватил ее руку и повалил на кровать.

Он дрожал от гнева.

— Ладно, безумная мочалка, раздвигай ноги!

— Я тебя презираю, — сказала она и попыталась влепить еще одну пощечину, врезать ему, исцарапать, изодрать, сделать больно, но он ловко увернулся.

— Я тебя свяжу, если ты не успокоишься, — сказал Питер. — Не сомневайся. Так, сиди тихо и слушай меня.

Она заледенела от его голоса. Это был холодный, отстраненный, бесчувственный, чужой голос, а не голос человека, прожившего с ней восемь лет.

— Во-первых, — продолжал он тем же тоном, — сними этот лифчик и аккуратно положи его на столик, не надо швырять, хватит театра, иначе я на неделю привяжу тебя к кровати. Я это сделаю, Беверли.

Он выпустил ее руку, чтобы она расстегнула лифчик. Какую-то секунду Беверли колебалась, не дать ли ему пощечину, но ее остановил простой животный страх, предчувствие катастрофы, которая разразится, если она осуществит свое намерение.

— Прекрасно, — сказал Питер тоном отца, увещевающего ребенка. — Я сейчас лягу на спину, а ты сядешь мне на бедра. Не ложись на меня, просто сиди, раздвинув ноги.

Они поменялись местами. Питер лег на спину, и, как она заметила, его член напрягся. Беверли выполнила приказ и села ему на бедра, едва касаясь его палки, которая (она молилась об этом!) скоро может оказаться в ней. Но они несколько минут оставались в прежней позиции, не двигаясь и не разговаривая. У Беверли затекли ноги, она в страстном ожидании чуть наклонилась вперед.