Джойс Элберт - Безумные дамочки

В давние времена, когда они жили нормальной сексуальной жизнью, Питер мчался с работы прямо домой, и они сразу выпивали по паре бокалов виски в музыкальной комнате (там было уютнее, чем в гостиной). Потом запирали дверь, Беверли снимала свитер или платье (чаще всего это был свитер), и после утомительного дня в шумном Манхэттене Питер мог сосать ее грудь в блаженной тишине их убежища в Гарден Сити. Его язык доводил ее до безумия. Соски становились такими твердыми, что у Беверли мог наступить оргазм еще до того, как его пальцы скользнут под тонкие трусики и начнут мучительные эксперименты. Скоро трусики полетят на зеленый, под цвет стен, ковер, а Питер начнет нежно сосать выскользнувший из лифчика сосок, рука будет ласкать другой сосок, а вторая рука тереть уже влажный и напряженный клитор, и в этот восхитительный момент Беверли подумает: вот для чего я живу, вот в чем смысл жизни.

После нескольких секунд неизъяснимого удовольствия Питер возьмет в рот другой сосок и положит руку Беверли на покинутую грудь, и они вдвоем будут сжимать ее. Ему нравилось сажать ее на прохладный стул для пианино, зарываться элегантной головой под юбку и ласкать трепещущий клитор горячим языком и слизывать бесстыдно истекающую жидкость. Пока его губы были заняты этим, руки нежно трогали возбужденные соски, и это доводило ее до такого состояния, что ей хотелось закричать в экстазе, но Питер не позволял. Он не очень разрешал ей и двигаться при этом. И делал так не из страха, что услышат Маргарет, «девушка» или Салли (Питер-младший тогда еще не родился), а потому, что хотел усилить взаимное удовольствие сдерживанием внешних проявлений. И только когда напряжение становилось нестерпимым, Питер разрешал ей надеть свитер и трусики, и Беверли на трясущихся ногах шла за ним в спальню вкусить плоды любовной прелюдии.

— Питер, — произнесла Беверли в данную минуту, — помнишь, как мы занимались любовью в музыкальной комнате?

— Конечно, а что?

— Я удивляюсь, почему мы прекратили это. Все просто исчезло.

— Такие вещи не могут длиться вечно.

— Почему же?

— Люди растут и взрослеют.

И до этого они доросли? До воздержания? Что же это за зрелость? Она ждала от мужа дальнейших объяснений, но тщетно. Беверли неожиданно ощутила прилив усталости и тоски и начала раздеваться. Обычное белье, а не безумные модели для девочек из «Тряпья». Беверли не могла, да и не хотела состязаться с этими худышками. Ей нравилось ее чувственное тело, даже если чувственность вышла из моды. Оно ей нравилось, и она не променяла бы его на худобу Лу Маррон, соответствующую господствующему ныне стилю женщины-девочки. Некоторые женщины не должны быть худосочными, думала Беверли. Сам скелет требует плоти, душа нуждается в ней. Раздумья об этом закончились тем, что Беверли выскользнула из трусиков и рубашки. Она швырнула трусы на розовый ковер. На них полетела рубашка. И она предстала перед Питером только в черном лифчике. Ее пышное белое тело трепетало в розовом полумраке комнаты.

— Дорогой, у тебя роман с этой Маррон?

— Что за чушь? Маррон! С чего это тебе взбрело в голову?

— Не с чего, а почему.

— Ладно, — покорно вздохнул он. — Почему ты так думаешь?

— Потому что только это может быть объяснением.

— Чего, позволь спросить.

— Того, что мы не занимаемся любовью.

— Я занимаюсь с тобой любовью, — сказал он из-под укрытия книги Пруста.

— Когда? Раз в год?

— Беверли, не надо преувеличивать. Гораздо чаще.

Она села на кровать рядом с ним и выдавила из себя вопрос, который сверлил ей мозг уже несколько месяцев:

— Я тебе отвратительна?

Он отложил книгу и взглянул на нее.

— Почему ты так думаешь? Нет, не отвратительна. Почему ты прицепилась к человеку, который явно меня не интересует?

— А что мне остается делать? Я хочу понять суть нашей проблемы, а для этого мне нужно разобраться в твоих чувствах. Поэтому так важно, чтобы ты был искренен. Если ты устал от меня — скажи. Если я тебе отвратительна — скажи. Только не лежи с книгой, не обращая на меня внимания и притворяясь, что все у нас прекрасно, хотя я знаю, что это не так. Питер, я женщина. Я так больше жить не могу.

— У тебя сейчас начнется истерика. Я это чувствую по голосу. Дорогая, выпей успокаивающее.

— Я ими по горло сыта. Меня интересует только одно лекарство, и ты лишил меня его.

— Господи, мы снова об этом?

— Снова? — закричала Беверли. — Ты сказал «снова»? Мы все время говорим об этом. Без остановки! С каких пор? О чем ты лопочешь, лунатик? Как ты можешь вот так лежать и читать Пруста?