Чарльз Эллингворт - Тихая ночь

Ева придерживалась прагматичной и циничной точки зрения.

— Судя по тому, что ты мне рассказывала, если они живы, то вряд ли думают о тебе. А если умерли… — Она окинула взглядом город, зловонно чадивший погребальными кострами. — Нам нужно идти. Сама знаешь. Перестань изображать хозяйку особняка. С этим покончено. Нам нужно подобраться как можно ближе к американцам; прочь отсюда, каким угодно способом и как можно скорее.

Хозяин дома, герр Ферцен, посмотрел на остатки города, в котором он родился и прожил всю жизнь.

— Мы тоже пойдем. Нас тут больше ничто не держит. Для меня, быть может, здесь что-то и осталось. А для Томаса, — он кивнул в сторону мальчика, который последние несколько дней сидел в углу и ни с кем не разговаривал, — ничего. Поезда снова пошли на запад.

Мими уступила этой логике, и на следующий день, под холодным дождем, герр Ферцен запер парадную дверь, аккуратно положил ключ под цветочный горшок и покинул свой дом. Их целью был Нюрнберг: город располагался достаточно далеко на западе, на американской линии наступления, и там жила сестра Евы. На станции, стихийно возникшей на северном берегу Эльбы, они часами выстаивали в очереди вместе с другими, пережившими рейд, а также беженцами из Силезии и Саксонии и ранеными солдатами, которые возвращались с фронта.

Вагоны были забиты до отказа, поэтому они протолкались на viehwagen — грузовую платформу для скота, — где обивкой служила солома, а уборной — пустая бочка из-под бензина. Рядом ехала женщина, за которой бережно ухаживал сын — мальчик не старше десяти лет. Он гладил мать по спине, когда в часы бодрствования она тихо причитала, прижимая к груди небольшой чемоданчик; нужду она справляла без всякого стеснения, даже не выпуская из рук поклажи. Затихала женщина только когда спала — хотя, когда ей снились кошмары, она будила воплями весь вагон. По другую сторону от подруг сидела девушка. У нее был красивый профиль, но вторую часть ее лица затягивала повязка, скрывавшая от глаз жуткий ожог. Девушка почти все время стонала от боли.

К концу первого дня солома отсырела: прогнившие доски крыши сочились дождевой водой, несмотря на все усилия законопатить дыры соломой и тряпками. Пищи и воды не хватало. На полустанках в вагоны подавали ведерца супа, черствый хлеб и grutze [105] Каша ( нем. ). , а тошнотворную бочку из-под бензина выплескивали через открытую дверь во время бесконечных простоев на запасных путях, пока состав пережидал воздушный налет или ремонт путей впереди.

Сквозь щели в дощатых стенах они ловили обрывки проплывавших мимо зимних пейзажей. Аккуратные, процветающие фермы и церкви в стиле рококо, проступавшие сквозь пелену мокрого снега, ничем не напоминали о войне. Когда, начиная с Хемница, стали проезжать разрушенные города, в вагоне повисло молчание. Концентрические кольца промышленных зон нельзя было отличить от исторических центров. Все слилось в континуум не поддающихся описанию обломков — сплющенных, безглазых руин. Местами встречалось что-то уцелевшее, чудом оставшееся нетронутым — какой-нибудь дымоход или церковь.

Байройт проезжали ночью. Поезд несколько минут постоял среди руин вокзала, на котором Винифред Вагнер [106] Невестка композитора Рихарда Вагнера, жена его сына Зигфрида. Близкий друг Адольфа Гитлера. так часто встречала Гитлера во время его ежегодных паломничеств на фестиваль [107] В Байройте ежегодно проводится летний фестиваль, на котором исполняются музыкальные драмы Рихарда Вагнера. Гитлер уделял фестивалю особое внимание. . Единственный фонарь освещал огромного орла, венчавшего разбитую свастику, у которой осталось только три «руки». Одно крыло обвисло и раскачивалось на ветру, гулявшему по усыпанной обломками платформе. В вагон сочился знакомый резкий запах жженого дерева и гниения.

Тот же запах подсказал им, что они в Нюрнберге. Они оказались там через восемь дней после того, как покинули Дрезден, хотя в более спокойное время это путешествие заняло бы такое же количество часов. В полдень полицейские маршем прошагали по платформе, тарабаня дубинками по дверям вагонов. Женщина с чемоданом как будто не слышала их властных требований покинуть поезд. Она стояла в дверях одна, а сын протягивал к ней руки и звал к себе, на платформу. Мими подошла помочь, присоединив ласковые просьбы к мольбам мальчика. Но женщина по-прежнему стояла в дверях. Двое мужчин в форме встали рядом с ней и отрывистыми криками приказали ей сойти. Женщина осталась на месте. Без дальнейших церемоний полицейские запрыгнули в вагон и потащили ее вниз, заставив отпустить ручку чемодана. Тот упал на землю, и из распахнутых створок на платформу высыпалось нижнее белье и разлагающийся труп младенца в пеленках. Вопли женщины и маленькие ручки ее сына, тянувшего за подол в надежде освободить маму от жестокого эскорта, повергли всех в угнетенное молчание.