Чарльз Эллингворт - Тихая ночь

— Monsieur, коммунизм противен мне не меньше вашего. Но, по-моему, вы не понимаете, что существует разница, огромная разница между Германией и нацистской Германией. Не забывайте, речь идет о национал-социализме, о Германии как о высшей расе. Ваш крестовый поход никогда не будет партнерством на равных. Против России пойдет Германия, и не только чтобы разделаться с красными, но и чтобы получить то, что Гитлер называет Lebensraum — жизненное пространство; не для Франции и не для кого другого, только для немцев. Я читал его Mein Kampf [96] Mein Kampf («Моя борьба») — книга Адольфа Гитлера, сочетающая элементы автобиографии с изложением идей национал-социализма. — там все это написано черным по белому. Так что удивляться нечему. Просто я считаю, что для меня, для вас и для всех, кто хочет мира, а не войны, результаты будут катастрофическими. Вот почему я не мог уснуть, когда услышал новость, и во время обеда решил пить, а не есть — за что еще раз приношу вам обоим свои извинения. Это был срыв, а не привычка, уверяю вас. Поскольку я мало спал, а сегодня вечером у меня вылет, надеюсь, вы извините меня, если я поднимусь теперь наверх и попытаюсь исправить вред, который сам себе причинил. — Адам встал. — Madame, monsieur, bonsoir — и спасибо за кофе.

Когда он покинул гостиную, Мишель и Мари-Луиз остались сидеть, молча слушая, как он поднимается наверх и закрывает дверь своей комнаты.

— Интересный человек. — Мишель Анси зажал в пальцах сигарету и закурил, не предлагая дочери. — Но он ошибается. Он недооценивает, насколько мы, французы и британцы, да и все остальные жители Европы, ненавидим красных. Сегодня положено начало большому делу, попомни мои слова. Мы все нужны Гитлеру, чтобы сокрушить Сталина, и это вкладывает в руки нашего маршала рычаг, с помощью которого он заставит немцев подписать выгодный для нас мирный договор и вернуть наших мальчиков домой.

— А еще это значит, что теперь каждый коммунист во Франции и по всей Европе будет сражаться против бошей.

Мишель Анси удивленно воззрился на дочь. Мари-Луиз осознала, что отец почти забыл о ее присутствии — в качестве собеседника, а не домработницы, которая разливает кофе.

— И что они могут сделать против такой армии, как у Гитлера, лучшей армии, какую когда-либо видел мир? Одно дело — драться на улице с фашистскими хулиганами или подбрасывать бомбы чиновникам, и совсем другое — штурмовать немецкий танк с пистолетом в руках.

— Папа, боши сейчас воюют на два фронта, даже на три, если считать Северную Африку. Теперь появится еще один… Согласна, сами по себе они ничего не сделают… но все вместе…

Оба посмотрели на механический колокольчик над окном, зазвеневший в ответ на удар молоточка, который соединялся с проводом, ведущим к входной двери.

Отец взглянул на Мари-Луиз и вопросительно поднял бровь:

— Ты кого-нибудь ждешь?

Она покачала головой.

Он открыл дверь и оказался лицом к лицу с Жислен, улыбка которой при виде его померкла. Ни слова не говоря, Мишель Анси отошел в сторону, одной рукой держась за ручку двери, а другой указывая на дочь, которая стояла на пороге гостиной. Оправившись, Жислен с надменным видом прошла мимо, удостоив его лишь кивком. Хозяин дома последовал за ней в гостиную.

В наступившем неловком молчании Мишель Анси смерил Жислен взглядом, в котором сквозил иронический триумф.

— Не слишком хороший день для вас и ваших друзей.

Жислен, неизменно отвечавшая ему презрением на презрение, встретила его взгляд.

— Каких друзей?

— Красных, большевиков, коммунистов — называйте этих сволочей, как хотите.

— Они мне не друзья. Я социалистка, а это несколько иное. Но если исходить из того, что враг моего врага — мой друг, тогда они, возможно, могли бы быть моими друзьями. Я предпочитаю их коллаборационистам.

Удар попал в цель, и Мишель Анси изумленно заморгал. Мари-Луиз заметила, что его лицо багровеет, а руки сжимаются в кулаки. Борьба с собой была очевидна: пальцы впивались в ладони, челюсти были сжаты. Анси бросил взгляд на дочь, и в его лице она прочла гнев, обиду и уязвленную гордость. Ничего не говоря и глядя прямо перед собой, он вышел из комнаты и стал подниматься по лестнице. Каждый шаг Мишеля Анси был размеренным и чеканным, и только руки, по-прежнему сжатые в кулаки, выдавали внутреннее напряжение.

Девушки не отрывали глаз от потертого ковра, пока наверху не закрылась дверь. Жислен достала из сумки сигареты, и когда она зачиркала зажигалкой, Мари-Луиз заметила, что ее руки дрожат.