Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

В среду мы ужинали в ресторане одного из крупных отелей и немного потанцевали. Сара противилась: боялась, что ее осудят друзья Трейси. Мы долго сидели и разговаривали, но я время от времени повторял свое предложение.

— Странно, — протянула Сара. — Я-то думала, что в вашей молодости не было места для подобных вещей.

— Ну, разве самая малость.

— И в моей — в последние семь лет. А когда-то я любила танцевать. Лучше не искушайте.

— Но мне хочется.

— Я знаю. Однако это опасно.

— Для кого?

— Ситуация может выйти из-под контроля. Вдруг я вспомню былую страсть к балету?

— Ничего. Как-нибудь справимся с этим вместе.

— Вам-то с чем справляться?

— Как знать. Вдруг я вспомню былую страсть к Саре?

Она не ответила, просто стояла рядом — высокая для женщины, в бордовом платье с воротником а ля Медичи, в ушах — жемчужные сережки.

Бывают женщины — таких немного, — которые танцуют так, словно они — сплошная талия и никаких ног; у них есть чувство равновесия и нет веса; танец в их исполнении становится произведением искусства. Такой женщиной была Сара, и я не замедлил поставить ее об этом в известность.

Когда мы вернулись к столику, она спросила:

— Почему вы постоянно говорите о себе как о человеке, который не умеет выражать свои чувства? Это не соответствует истине.

— Не знаю… У меня такое чувство, будто со мной неинтересно.

— Только не мне.

— Правда?

— Ну, конечно же, — она улыбнулась.

— Не могу поверить.

— Вам недостает уверенности в себе. Какая-то часть вашего существа упорно сопротивляется всему хорошему.

Я замер.

— Почему так, Оливер? — продолжала она. — Неужели ни одна ваша мечта не осуществилась?

— У меня и была-то всего одна — с тех пор, как я стал взрослым.

— Какая же?

Я вернул ей улыбку.

— Я думал, это ясно.

После небольшой паузы она сказала:

— Все это очень хорошо, но… Вы с давних пор — мне трудно сказать, с каких именно, — находитесь в плену отживших представлений о себе. Почему, вы думаете, вы добились успеха на войне и после нее? Только благодаря трудолюбию и упорству? Вы так считаете? Так вот — это неправда. Трейси мог искать вашей дружбы из корыстных расчетов, но другие — нет.

— Вы правы. Я боялся, что они тоже, но, слава Богу, ошибся.

— Я не только о себе говорю. Возьмите Майкла Аберкромби или Генри Дэйна, о которых вы мне рассказывали. И в армии… На днях я встретила одного человека, Джона Грейвза… Наверняка он не один такой. Так вот, эти люди высокого мнения о вас вовсе не потому, что им от вас что-то нужно.

— Нет, конечно, Джон…

— Так зачем цепляться за старое? Почему не позволить себе быть самим собой: симпатичным, прямым, честным и добрым человеком? Одно время я считала вас слишком нетерпимым, а теперь вижу: единственный человек, по отношению к которому вы проявляете нетерпимость, — это вы сами.

Мы еще потанцевали.

Снова очутившись за столиком, я возобновил прерванный разговор:

— Все это очень приятно слышать… Я, конечно, благодарен вам…

— Не нужно благодарить. Просто…

— Я не могу не испытывать признательности, независимо от того, правда это или нет. Главное, что вы так думаете, потому что только ваше мнение для меня и важно. Возможно, мне и впрямь что-то мешает, как вы говорите. Я даже могу сказать, что именно. Просто люблю женщину, а она для меня недосягаема.

— Только в этом дело?

— Я убежден, что да.

На ее губах заиграла недоверчивая улыбка. Я поспешил добавить:

— Я не настаиваю, чтобы вы мне верили.

— Плохо дело, — произнесла Сара. — Но было бы еще хуже, если бы и мне недоставало уверенности.

У меня бешено забилось сердце.

— Сара, милая, не знаю, что вы имеете в виду, но ваши слова… могут внушить надежду…

Она чиркнула спичкой и залюбовалась пламенем.

— Неужели?

Спичка погасла. Наши взгляды встретились. И я понял, что она перестала быть недосягаемой.

Я расплатился, и мы вышли из отеля. Швейцар поймал нам такси. После того как он захлопнул дверцу, я спросил, не дожидаясь, пока такси тронется с места:

— Вы выйдете за меня замуж?

— Да, Оливер.

— Когда?

Она замялась.

— Не знаю.

— Когда?

— Когда хотите.

— Сара, вы это серьезно?

— Да. Если вы не против.

— Завтра? В субботу?

Водитель отодвинул шторку.

— Как вы сказали — номер двадцать один или тридцать один на Понтинг-стрит?

— На ваше усмотрение, — ответил я.

Он что-то буркнул, и такси влилось в поток машин.