Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

Я продолжал:

— Я был уверен, что идея принадлежала Трейси. Он лез из кожи вон, чтобы подружиться со мной, потому что рассчитывал на мое содействие в получении крупной страховой суммы. Это с самого начала не давало мне покоя. Я не из тех, чьей дружбы домогаются… Возможно, он понял это и рассчитал, что я буду чувствовать себя польщенным. Так и вышло. Впоследствии я рассуждал так: скорее всего, Сара действовала заодно с ним из чувства лояльности. Однако теперь, после его смерти, она вольна выбрать прямой, честный путь, если захочет. Неважно, как она относится ко мне — ради себя самой она может хотя бы отказаться от страховки за имущество, потому что все ценное было вынесено еще до пожара якобы для того, чтобы отдать в чистку, на реставрацию…

— Подождите, — перебила она. — Минуточку… Подождите…

Я ждал. Сара медленно подошла к трюмо и села. Отбросила рукой упавшую на щеку прядь распущенных волос. Рукав капота скользнул вверх, до локтя. На ней не было чулок — только домашние туфли без задников.

— Простите, — пробормотал я. — Никогда не прощу себе, что подозревал вас.

— Почему вы уверены, что ошиблись?

— Потому что читаю это в ваших глазах. И потом… В общем, я уверен.

— Расскажите еще раз все по порядку.

Я начал свой рассказ, а дойдя до середины, услышал на лестнице топот. Дверь отворилась, и появился Мэтьюз в сопровождении полицейского.

— Вот он!

Я еще не знал точно, на каком я свете и как поступит Сара. Полисмен нерешительно переводил взгляд с нее на меня и обратно. Все оказалось не так, как он представлял.

— Мисс, этот человек вломился к вам?

Сара встала.

— Извините, офицер. Думаю, что я справлюсь без вашей помощи. Простите, Мэтьюз. Вы поступили абсолютно правильно. Просто… произошло недоразумение.

На лице слуги отразилась противоречивая гамма чувств.

— Но, мэм, вы же сами сказали, что…

— Я знаю. Прошу прощения. Через несколько минут мистер Бранвелл покинет этот дом.

— Ну, если так… — полицейский кисло посмотрел на Мэтьюза, — мое присутствие необязательно. Я пошел.

И он удалился, а за ним — обиженный лакей. Я вытащил из кармана оставшуюся после покупки сигарет купюру в десять шиллингов и, догнав полисмена, попытался всучить ему. Он ни за что не хотел брать, однако в конце концов сдался и ушел, как мне показалось, без чувства обиды. Когда за ним закрылась дверь, я дал фунт Мэтьюзу, чтобы немного смягчить его сердце.

Дверь спальни так и осталась открытой, а Сара стояла перед трюмо со щеткой в руках.

Я попросил:

— Мы не могли бы продолжить в каком-нибудь другом месте?

Она положила щетку и повернулась ко мне.

— Нет… Продолжайте, пожалуйста. Мне нужно　все знать… прежде чем принять решение…

Я довел повествование до конца с ощущением, что　мне удалось взять первое препятствие: эмоции улеглись и можно было апеллировать к рассудку. Внушить ей, что теперь, когда главная улика оказалась несостоятельной, у меня не осталось подозрений. И, конечно, оправдаться самому.

Когда я закончил, она несколько минут хранила молчание, а затем произнесла:

— Господи, какой ужас! Оливер, мне нужно время, чтобы все обдумать, убедиться в том, что нет каких-то иных объяснений… Я обещала быть к восьми в одном месте. Просто не знаю…

— Отмените встречу. Сходим куда-нибудь поужинать — в тихое, уютное местечко. Обсудим в спокойной обстановке…

Я не собирался оказывать на нее нажим. Но у меня тоже остались вопросы.

В наших отношениях произошла заметная перемена: из них ушла враждебность.

Сара нерешительно посмотрела на меня.

— Дайте мне несколько минут, хорошо? Столько всего произошло!.. Сейчас я переоденусь и сойду вниз.

— Конечно, — чувствуя на себе ее взгляд, я направился к двери.

— Я знала, конечно, — начала Сара, — насчет некоторых предметов обстановки. Помню, у нас был шератонский письменный стол. И еще обеденный. Это повседневные, родные вещи, привыкаешь к каждой щербинке, к тому, насколько легко выдвигается каждый ящик… Мы никогда об этом не говорили, но… нам вечно не хватало денег, это были наши собственные вещи, мы имели право поступать с ними по своему усмотрению. Если мы и лгали, выдавая подделки за антиквариат, то лишь из гордости. Мне никогда не приходило в голову связать это со страховкой. И потом, кое-что действительно отдавалось на реставрацию. Зная это, я была уверена в подлинности картин. Не допускала, что Трейси способен с ними расстаться. Он никогда особенно не посвящал меня в наши финансовые дела. Я не знала точно, сколько у нас денег. То он говорил, что мы должны следовать режиму жесткой экономии, то вдруг становился великодушным и расточительным.