Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

Я боялся до нее дотронуться. Голос Сары звучал не очень-то уверенно.

Я переспросил:

— В субботу?

— Как — всего через три дня?

— Наберемся храбрости. Чтобы не осталось времени для нудных советов и благих намерений. Быстренько распишемся в первом попавшемся загсе, а там — Париж, Рим, что хотите. Минимум хлопот. За себя-то я не боюсь, но вот вы… Несколько холодных, пасмурных дней…

— Ничего уже не изменится.

— Я знаю, вам труднее, чем мне. Я одинок, мне не нужно считаться ни с чьими чувствами.

— А мне нужно.

— Вашего отца?

— И миссис Мортон. Она всегда хорошо к вам относилась и не будет возражать — через какое-то время. Но так скоро… Они с Виктором…

— Мне жаль их расстраивать. Но, может быть, они все-таки перебьются? Неужели обязательно ждать год?

— Хотя бы три месяца.

— Мы уже потеряли десять лет.

И тут я почувствовал: что-то сломалось, между нами рухнул какой-то барьер. Сара сжалась в комок на заднем сиденье, я не видел ее лица. Несмотря на все, что произошло за последние несколько часов, она пыталась сохранить душевное равновесие, снова дать рассудку перевес над эмоциями.

Мы не сказали больше ни слова до тех пор, пока водитель, движимый интуицией, не высадил нас возле двадцать первого номера. Я заплатил. Сара молчала. На крыльце, когда она искала ключ, я выпалил:

— Я хочу прямо сейчас сказать вашему отцу.

— Сейчас полвторого. Он уже два часа как спит.

— Господи, я совсем забыл! Вы хотите сделать это сами?

— Приезжайте завтра утром.

Мы вошли внутрь.

— Можно, я прихвачу с собой два билета на самолет — на субботний рейс?

— Оливер, ваши темпы меня пугают.

— Извините.

— Дело не в этом. Просто мы кое в чем похожи, а это чревато опасностью. Я пытаюсь думать за двоих…

Когда я снова предоставил ей возможность открыть рот, она собралась что-то сказать, но я опередил ее:

— Значит, в субботу?

— Как ни странно, мне хочется этого точно так же, как вам… как тебе. Прямо сейчас вырвать у судьбы наше счастье. Но ведь нужно объяснить другим…

— В субботу? — на этот раз я для разнообразия начал покрывать ее лицо мелкими, частыми поцелуями.

— Ох, дорогой, — у нее был такой умирающий голос, что я замер.

Мы стояли обнявшись. Я ждал ее решения.

— Господи, мне еще нужно что-то делать с теми деньгами.

— Ничего не случится, если мы займемся этим через пару недель. Проценты не набегут.

— Память Трейси…

Я ослабил объятие.

— Тут уж я ничего не могу поделать.

После непродолжительного молчания Сара сказала:

— С воскресенья мне столько всего пришлось пересмотреть!.. Обязана ли я ему очень многим или ничем? Не знаю…

Конечно, торопя события, мы рисковали навлечь на себя неприятности. И, разумеется, они не замедлили явиться. Но если ждешь чего-то десять или одиннадцать лет — сначала подсознательно, а затем — отдавая себе полный отчет, — причем все это время, за исключением последних четырех дней, безо всякой надежды…

Кроме того, расставаясь с Сарой, я моментально начинал терять уверенность. Меня постоянно преследовал страх, что она передумает. Я знал: она дорожит мнением других людей, и хотя убеждал себя, что она не из тех, кого легко сбить с курса, это не очень-то помогало. В себе я не сомневался, а вот в ней…

Я знал: она любила Трейси больше, чем кого бы то ни было, и, понимая, что в ее отношении к нему наступила перемена, боялся, что это только временная реакция, которой я и не преминул воспользоваться. Между ним и мною такая огромная разница — во всем! Быть может, когда пройдет первый порыв…

Поэтому, когда наш самолет покатился по взлетной полосе, а затем тяжело взмыл в воздух, одним из главных чувств, которые испытал, было чувство облегчения. Теперь, что бы ни случилось, дело сделано, обратной дороги нет. Я смотрел вниз: ветер разметал по летному полю какие-то бумажки — как остатки моей одинокой жизни. Оливер Бранвелл — кочегар, бродяга, призывник, потом офицер, страховой эксперт, совладелец фирмы… пусть их уносит ветер!

Я перевел взгляд на небольшую группу провожающих. Майкл вернется в контору. Я вспомнил его изумленное лицо, когда я сообщил ему эту новость. Как смущенно, прячась за полушутку, он ее принял. Вспомнил его высокую, широкоплечую, немного сутулую фигуру рядом со мной в церкви…

Доктор Дарнли, скорее всего, поедет в клуб, где мы вчера обедали с ним вдвоем. В этом огромном особняке, сохранившемся с Викторианской эпохи, мы сидели друг напротив друга за закусками и жареной свининой, и ему ни разу не пришло в голову, что мы уже встречались — много лет назад. Я и сам не узнавал в нем человека, который высокомерно заговорил тогда с бродягой. Возможно, враждебность наполовину исходила от меня самого. Теперь же мы толковали об артрите, популярности кока-колы в Египте, происхождении фирмы ”Ллойд”, повышении цен на газетную бумагу — словом, о чем угодно, только не о Саре. Оказалось, что он как раз заканчивает книгу о южноиндийских диалектах. А я почему-то всю жизнь считал его доктором медицины.