Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

Так вот — что я могу сообщить о Бекингеме? Судя по чистейшему выговору, он англичанин, хотя должен заметить, что он в совершенстве владеет еще несколькими языками. В разговоре с доктором Тернером он часто приводил неизвестные мне имена и географические названия. Видите ли, мне двадцать восемь лет; с пятнадцати до девятнадцати я принимал участие в партизанской борьбе против японцев, а в двадцать два — против голландского гнета. Отсюда — пробелы в моем образовании.

Я не могу говорить о тех неделях, когда ваш уважаемый брат и этот человек работали вместе в мое отсутствие, однако постараюсь со всем возможным тщанием описать его внешность.

Мне всегда бывает трудно определить возраст европейца, особенно в тех случаях, когда человек носит бороду. Однако, полагаю, ему в районе сорока или немного меньше. Он довольно высок — приблизительно метр семьдесят пять; сухощав — килограммов семьдесят — восемьдесят; у него темные, почти черные прямые волосы; резко очерченное продолговатое лицо; глубоко посаженные глаза при ярком освещении кажутся карими, а в тени — черными, словно маслины. Он красив, но очень редко улыбается. Носит небольшую бородку клинышком. Руки довольно волосаты; на левой руке две родинки: примерно в девяти и одиннадцати сантиметрах от запястья. Зубы — свои, немного пожелтели от никотина; на обоих глазных зубах коронки, а один зуб — перед левым глазным — отсутствует. Из-за недостаточно гладкой кожи и особенностей строения лица, когда на него падает свет сбоку, возникают причудливые тени. Когда Бекингем улыбается, его лицо утрачивает свою обычную угрюмость и как бы освещается изнутри, на нем появляется теплая, дружелюбная улыбка. Он как будто втирается в доверие, и доктор Тернер не избежал общей участи — не без ущерба для себя самого. Я поневоле задаюсь вопросом: неужели наводимые вами и голландской полицией справки свидетельствуют о причастности этого человека к несчастью с вашим братом? У Бекингема мелодичный голос: помнится, он исполнял незнакомые для меня песни. Доктор Тернер назвал их немецкими балладами. Когда Бекингем поет — и не только, — волосы падают ему на лицо, и он поправляет их двумя растопыренными пальцами правой руки.

К сожалению, это все, что я могу сообщить. Надеюсь, вы меня извините, так как я еще не совсем здоров; болезнь могла отразиться на моей памяти.

Позвольте еще раз засвидетельствовать вам мое глубочайшее почтение и выразить соболезнования по поводу безвременной кончины вашего брата.

Искренне ваш, Гани Пангкал.

P.S. У меня нет абсолютной уверенности, отсутствует ли у Бекингема правый или левый из малых коренных зубов”.

Я сложил письмо и положил обратно в доставленный авиапочтой конверт. Убрал в задний карман брюк и застегнул кнопку, а брюки, аккуратно сложив, поместил перед собой, вместе с рубашкой. Джейн решила, что ее спина уже достаточно поджарилась, и повернулась лицом к солнцу. Да Косса бросал в море камешки. Хлоп, хлоп, хлоп…

У самого берега показалась чья-то голова. Это Леони, пока я читал письмо, переплыла на нашу сторону бухточки, намного опередив Мартина. Она подошла ко мне и встряхнула волосами.

— Я не видела, как вы пришли. Давно?

— Минут десять назад, — ответил я.

— Что-то случилось?

— Случилось? Ничего.

— Вы побледнели.

— Просто задремал и увидел плохой сон. Вот и все.

Она улыбнулась и села чуть поодаль, в тени скалы. Я заметил у нее на запястье золотой браслет, который она не снимала.

— Какой же сон?

— Мне снилось, будто добро — это зло, а зло — добро, и никто не в состоянии отличить одно от другого.

— Не верю.

— И правильно делаете. В снах не бывает таких тяжелых противоречий. Это удел реальной жизни.

Леони посмотрела в ту сторону, откуда из-за бугра показалась черноволосая голова. Потом нагнулась и застегнула ремешки на туфельках. На щиколотке виднелось пятнышко то ли смолы, то ли дегтя.

Я сказал:

— Кажется, мы сегодня приглашены к ужину?

— Разве? — она снова взглянула на подходившего Мартина. — Да, кажется…

Когда он приблизился, она, как бы защищаясь, встала и прислонилась к скале.

Мартин в плавках сильно отличался от Мартина в одежде. Продолговатое, с тонкими чертами, лицо, глубоко посаженные глаза и нездоровый цвет кожи создавали обманчивое впечатление хрупкости. Теперь от него не осталось и следа. У него оказалось сильное, мускулистое тело — такое же хрупкое, как оснащенный всем необходимым броненосный крейсер. В его облике присутствовало что-то напряженное, нервное, но это нисколько не меняло общей картины.