Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

— При таком сильном течении нужно очень энергично барахтаться, чтобы не пойти ко дну, — сказал Мартин. — В воде вы дадите мне сто очков вперед, миссис Винтер, — он сел на валун; с него стекали крупные капли. С минуту он настороженно разглядывал нас обоих. — Странно, что я никогда не чувствовал себя в воде в своей стихии. В случае крайней нужды я, пожалуй, мог бы проплыть полмили, но это уже предел. А вы, Филип, не хотите искупаться?

— Сейчас. Леони, со шлюпкой ничего не случится? Я чувствую себя ответственным.

— Не беспокойтесь. Чарльз уже вернулся и послал туда слугу. Я пойду переоденусь.

И она направилась туда, где лежали Джейн и да Косса. Мартин следил за ней.

— Итак, Чарльз вернулся. Это Сандберг?

— Точно, — подтвердил я, глядя, как он привычным движением двух пальцев убирает прядь со лба. Да. Все, что благодаря ревнивому чувству запечатлела память Пангкала, было на месте, вплоть до родинок на руке. Первоначальная догадка, полуосознанная тень подозрения, от которой я дважды отмахнулся, в конечном счете оказалась правильной.

Когда существуешь бок о бок со смертью, как мадам Вебер в последние пятнадцать лет, испытываешь естественную потребность в обществе других людей. Вот почему она наводняла свои владения гостями — сколько могла вместить вилла. В этот вечер собралось двенадцать человек, в том числе Чарльз Сандберг. Я познакомил с ним Мартина и незаметно наблюдал за обоими — правда, еще вчера я смотрел бы на них совсем другими глазами.

Ко мне подошел Сандберг.

— Надеюсь, вам понравился Голубой грот, мистер Нортон?

Я поднял на него глаза, ожидая встретить сарказм и недружелюбие. Ничего подобного.

— Спасибо. Он произвел на меня огромное впечатление. И надежно укрывает от дождя. С вашей шлюпкой все в порядке?

— Да. Не стесняйтесь, пожалуйста, если она вам еще понадобится.

Я поблагодарил, гадая, чему обязан столь неожиданной метаморфозой. Что — случайное совпадение или ирония судьбы — заставило Сандберга именно сейчас переменить свое отношение?

— Вам бы следовало взглянуть на яхту Сандберга, — обратился я к Мартину. — Должно быть, море — любимая женщина для вас обоих.

Сандберг снисходительно улыбнулся, по привычке кривя рот.

— К счастью, наша возлюбленная обитает не за семью замками, так что ревность исключается.

— Не совсем, — заметил Мартин. — Я завидую всякому, у кого хватает денег и свободного времени, чтобы в полной мере насладиться ее благосклонностью. Море — как проститутка, предпочитающая толстосумов.

Перед тем как идти ужинать, я поймал взгляд Мартина — он опустил большой палец. Это был условленный знак. Я все гадал: что-то он скажет?

Весь день после прочтения того письма я ощущал странный привкус во рту — то ли меди, то ли крови. Меня захлестывали волны ярости, темнело в глазах. После обеда я получил еще одно письмо — от инспектора Толена, — но до сих пор не нашел в себе сил прочитать его и решить, что делать. Все, что я сейчас мог, это наблюдать и ждать.

Мы отдали дань обильной еде и возлияниям. Под конец разговор перекинулся на мелкое воровство, которое, по словам мадам Вебер, было совершенно не свойственно местным жителям.

— Как все естественные пороки, — с пошловатой улыбкой добавила она. — В свое время Тиберий оставил нам в наследство склонность к извращениям; этот дух и поныне не выветрился окончательно.

— Не понимаю, — подхватил да Косса, — как можно в наши дни говорить об извращениях? Разве психиатрия не доказала, что наше поведение обусловлено одними и теми же подавленными инстинктами?

Неплохая затравка для застольной беседы, но, как я и предполагал, никто в этой компании не спешил за нее ухватиться. Сандбергу, а затем Уайту удалось выдавить из себя несколько слов. Впрочем, постепенно Уайт разошелся. До тех пор он вел себя тише воды, ниже травы: очевидно, давало себя знать вчерашнее похмелье.

— Как вам известно, я противник этой теории. Я зарабатываю на жизнь в суде, а там довольно часто приходится слышать, как психоаналитики на все лады толкуют поведение преступника. Это исключительно вредно.

— Почему?

— Потому что присутствующий тут же подсудимый — ах он, бедняжка! — слышит, что злодейство произошло не по его вине — эта вина возлагается на мать или отца, которые сделали то-то и не сделали того-то, когда он был в трехлетием возрасте. Судьи редко клюют на такие вещи, но все равно это вредно со всех точек зрения, ибо вместо того, чтобы поставить его на место, преступника возносят на некую высоту. Он остается при убеждении, что он не злодей, а жертва, не понятая обществом.