Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

— Многообещающих молодых людей — пруд пруди, — заметил Луи Иоахим. — А ваш брат являл собой иной, более ценный человеческий тип: зрелого человека с замечательной перспективой. Он не коснел, как многие; вместе со зрелостью шло, так сказать, постоянное обновление его умственного багажа. Он не утратил ни одного из достоинств юности — и созрел для крупных свершений. Вот почему это так трагично.

— И необъяснимо.

— И необъяснимо.

— Но вы все же пытаетесь, — спросил я, — объяснить это хотя бы себе самому?

— Все, что я могу, это напоминать себе, что Гревил Тернер был прекрасным человеком с недюжинными способностями.

— Что из этого следует?

— Ничего. Просто, мне кажется, нужно пытаться проникнуть за мрачную вуаль смерти, — Луи Иоахим задумчиво, даже хмуро посмотрел на меня. — Ваш брат был одним из тех людей, которые ставят перед собой труднейшие, а то и невыполнимые задачи. Мне не раз приходило в голову: как такой человек перенесет поражение — в какой угодно области?

— А как все переносят?

— Согласен. Но обыватель идет на меньший риск, начиная дело, и не столь эмоционально реагирует на победу. У него более гибкая психика, он легче приспосабливается к веяниям времени. Тогда как человек высоких идеалов, способный сдвинуть горы на благо человечества, подчас не может найти в себе силы для компромисса. Не может или не хочет. Победа или смерть — ему ненавистна сама мысль об отступлении.

Меня снова поразило то, как, пытаясь решить загадку смерти Гревила, каждый — будь то Арнольд, полковник Пауэлл, Мартин Коксон или вот теперь граф Луи Иоахим — пытался представить, что бы он сам сделал на его месте. Таким образом, вместо проникновения в суть явления мы имели дело с его отражением. Каждый решал задачу в соответствии со своим темпераментом. Никто по-настоящему не знал и не понимал самого Гревила. Возможно, на это и нельзя было рассчитывать. Возможно, мне следовало биться над проблемой в одиночку, полагаясь не на акробатику ума, а на любовь и способность к пониманию. Если только в подобной ситуации вообще можно было на что-либо полагаться.

Я обратил внимание на то, что Луи Иоахим несколько раз настойчиво подчеркнул: его страна в долгу перед Гревилом за доброту и поддержку, оказанную им королевской семье в период между тысяча девятьсот сороковым и сорок вторым годами. Он говорил очень искренно, но со значением, так что я не мог не задуматься: уж не пользуется ли он большим, чем я, доверием полиции?

Я покинул его резиденцию около десяти часов и в половине одиннадцатого вернулся в город. Весь день меня мучило, все усиливаясь, смутное ощущение недосказанности. И я решил перед отъездом из Амстердама сделать одну вещь: еще раз увидеться с Герминой Маас.

Даже во второй раз найти дорогу в ”Барьеры” оказалось нелегким делом. Я дважды повернул не туда и наконец очутился на месте, но почему-то вышел с другой стороны. Это было даже хорошо: мне хотя бы не пришлось вновь проходить мимо освещенных окон.

Моросил дождь; на мосту блестело булыжное покрытие. Невдалеке пьяный распевал шуточную песенку — в этом месте и в такую погоду она звучала не очень-то весело. Маленькие освещенные комнаты казались мне саркофагами, в которых заживо разлагалась человеческая плоть. Как ни украшай порок, в его основе все равно лежит что-то жалкое, гнетущее. Половой акт может быть прекрасен и опоэтизирован, а может сводиться к надписям на стенах общественных уборных.

Пройдя мост до конца, я услышал за собой шаги и резко обернулся — все было тихо. Из дома напротив вышел человек и двинулся мне навстречу. Это оказался крупный, щеголевато одетый негр, какие встречаются в международных портах: рослый, с лицом как из слоновой кости, в сером пальто с коротковатыми рукавами и серой фетровой шляпе с заломленными спереди полями. Посадка головы и то, как он шел вразвалку, говорили о многом. Я остановился и подождал, пока он не поравняется со мной. Он сверкнул белками глаз, открыл рот, как бы намереваясь что-то сказать, но вдруг передумал и быстро двинулся дальше.

Окна второго этажа в доме номер двенадцать по Золенстраат были погружены во тьму, а жалюзи на первом опущены. Там ли мистер Джоденбри? Я храбро вошел в дом и поднялся по лестнице.

Свет не горел, и мне пришлось искать дверь в комнату Гермины Маас на ощупь. Наконец моя рука наткнулась на дверную ручку. Я постучал. Никто не ответил. Под ногой скрипнула половица, и я на мгновение замер. На улице лаяла собака. Я нажал на ручку. Дверь поддалась.