Уинстон Грэхем - Фортуна-женщина. Барьеры

Мы некоторое время шли молча. Затем Мартин спросил:

— Если вы уедете в Америку, так и не решив эту загадку, это будет для вас большим ударом?

Я пожал плечами.

— У меня все равно нет выбора.

Он утвердительно наклонил голову.

— Да. В том-то и дело, что иногда у человека не бывает выбора.

Вечером Мартин получил телеграмму от матери. Их бунгало подверглось нападению грабителей. Телеграмма была очень длинной, и, читая ее, Мартин кисло улыбался.

— Мама все еще кажется себе беззащитной юной новобрачной, нуждающейся в опеке; за неимением супруга роль защитника предназначается мне. Но ей придется обойтись без меня.

За ужином он рассказал мне больше о себе. Его отец был младшим сыном шотландского пэра и актрисы Лотти Бернстайн и сам стал продюсером.

— Он неплохо зарабатывал и пользовался большим успехом у дам. Даже слишком большим, потому что в тридцать пять лет умер от перенапряжения. Я его плохо помню. Зато я часто навещал своего деда, лорда Калларда из Файфа. Это был настоящий старый дьявол, но голубая кровь, аристократ до мозга костей. Когда его сын женился на моей матери, она работала воспитательницей в детском саду.

В конце ужина Мартин вспомнил о телеграмме матери и пошел давать ответную телеграмму с просьбой позвонить ему утром от соседей.

В его отсутствие я прогулялся к отелю ”Гротиус” и побеседовал с дежурной, которая разговаривала с женщиной, приходившей к Гревилу. На сей раз мне удалось застать ее. Она сказала, что приятельница Гревила назвала свое имя, но дежурная его не запомнила. Даже не могла вспомнить, была ли дама замужней. Фамилия короткая и вроде бы иностранная — возможно, английская. Дама была хороша собой и говорила по-английски, но подчас как бы затруднялась.

— То есть, можно сказать, что это не ее родной язык?

— Понимаете… иногда она запиналась в начале слова.

Другая дежурная припомнила, как накануне того дня к Гревилу приходили белокурая дама и джентльмен. Они втроем отправились в бар. Бармен их не запомнил.

Я вернулся домой с ощущением, что до сих пор нам так и не удалось добыть сколько-нибудь значительной информации. Пытаться восстановить события трехнедельной давности — все равно что хвататься за проколотый воздушный шар: он так и ускользает из рук. Даже на полицию нельзя положиться. А времени — в обрез.

На следующее утро во время завтрака позвонила миссис Коксон. После разговора с ней Мартин сообщил, что все же придется ехать. Мать — пожилая женщина, а после ограбления возникли проблемы со страховкой. Я возразил: мол, пара дней ничего не решает; он поколебался, однако тревога за мать пересилила.

Грешен — у меня мелькнуло подозрение, что он воспользовался телеграммой как предлогом отказаться от этой безнадежной затеи. Коксон показался мне импульсивным человеком; по всей видимости, он поддался моим уговорам и поехал в Голландию в надежде принести пользу. Но его контакты девятилетней давности с Бекингемом не помогли пролить свет на происшедшее, и его энтузиазм мало-помалу иссяк. А когда в дело вмешался Толен, он и подавно счел свои ресурсы исчерпанными.

Не так уж редко приходится встречать людей, которые обещают — вполне искренно — больше, чем могут исполнить. Я не винил Мартина: ведь это я уговорил его ехать.

Он заказал билет на рейс 12.30, и я проводил его до аэропорта. На прощанье он сказал, как будто прочитав мои мысли:

— Мне бесконечно жаль, что от меня оказалось так мало проку. Поверьте, это не из-за недостатка рвения. Возможно, действуя в одиночку, вы добьетесь большего.

— Не очень-то я на это надеюсь.

— Мало ли как могут развиваться события. Если все же что-то подвернется и я вам понадоблюсь, дайте телеграмму, я тотчас приеду.

— Спасибо.

Он несколько секунд пристально смотрел на меня.

— Как бы то ни было, я считаю, что мы должны поддерживать связь. Что вы на это скажете?

— Согласен.

— Дайте мне знать перед отлетом в Штаты. А если вам придется улететь, но вы сочтете, что остались кое-какие зацепки, напишите, и я завершу начатое вами. Я не верю в самоубийство вашего брата и буду рад помочь вам доказать это.

— Спасибо, — повторил я. — Буду иметь в виду.

Возвращаясь в город, я чувствовал себя одиноким и растерянным. Мне не хватало общества Коксона. Я знал его всего несколько дней, но с самого начала общение с ним было интересным и небесполезным. Возможно, думал я, и мне следовало бы угомониться и вернуться домой? Может, я и впрямь помешался на этом деле? Оно по-прежнему значило для меня непомерно много, но сказанное Мартину было абсолютной правдой: у меня не было выбора. Мое поведение было обусловлено всем прошлым — начиная с семилетнего возраста.