Пол Райзин - Водка + мартини

За два часа, что мы здесь сидим, Луиза полностью раскрывается; наверное, обычно она жизнерадостная, миленькая и замечательно убогенькая. Она — один из тех характеров, который если прилепится к кому, то в конце концов готов для него на все. На вечеринках не выпьет ни капли, только чтобы довезти его до дому, по первому требованию будет давать деньги на наркотики и подтирать за ним блевотину.

Я нахожу, что меня к ней очень влечет.

Когда я показываю ей фокус с сигаретным пеплом — ничего подобного, пепел мы позаимствовали с соседнего столика — и беру ее ладони в свои, они становятся влажными. Если она и догадывается, как у нее на ладошке оказалось темное пятнышко, то не говорит ни слова.

Иногда ее личико становится каким-то невыразительным, даже некрасивым. Будто ей постоянно нужно делать усилие, чтобы выглядеть симпатичной, и когда ей как будто не хватает для этого энергии, она блекнет и становится почти заурядной. Не знаю почему, в такие мгновения мне она кажется еще более привлекательной. Думаю, из-за ее ранимости. Если б мы не работали вместе, я, возможно, приударил бы за ней. Но, помилуйте, не будем же мы работать вместе всю жизнь, верно?

— Луиза, вы давно носите очки?

— С шестого класса. Однажды я поняла, что ничего не вижу на доске.

— Ага, и со мной было то же самое. Можно я померю ваши?

— Конечно.

Странно, но когда на лице ее нет этой штуковины, черты его как-то беспомощно расплываются, оно становится каким-то… голым, и Луиза кажется совсем беззащитной. Я надеваю ее очки, и она наклоняется вперед, ближе ко мне, чтобы разглядеть, как я выгляжу, — совсем близко, может, даже слишком. Наши лица разделяет совсем небольшое расстояние. Я вдруг понимаю, что она ну просто очень близорука.

— Ну, что скажешь? — тихо спрашиваю я. Всего в каких-то тридцати сантиметрах от меня бегают ее глаза — она обдумывает, что ответить. Я сокращаю расстояние до нуля и нежно целую ее в губы.

Теперь Луиза надевает мои очки. Они не такие строгие и, что ни говори, выглядят лучше. Она смотрит на меня вопрошающим взглядом, губы полураскрыты.

— Извини, — говорю я. — Это все потому, что мы много рассуждали о смерти.

— Ничего. Если хотите, можете повторить.

Это, должно быть, какая-то ошибка. Не может быть, чтобы они мне такое прислали. Приглашение, на большом листе плотной бумаги — с золотым тиснением, подумать только! — и с просьбой — как там сказано? — «оказать честь» своим присутствием на празднике, посвященном десятилетию телекомпании «Бельведер» и выпуску новейшей телепрограммы «Милые ребятки — пушистые зверятки». Для празднества они сняли какой-то шикарный зал и обещают море шампанского и другой выпивки, настоящий обед и дискотеку до утра. Кто-то даже взял на себя труд вписать мое имя от руки… но мне что-то мало верится, не может быть, что они действительно хотят меня видеть. Повторяю, это, должно быть, какая-то ошибка.

Фарли Дайнс живет в умопомрачительно симпатичном старом доме в самом конце застроенной частными домами улочки, выходящей на Хэмпстед-Хит. Мое передвижение через железные ворота вдоль по дорожке, усыпанной гравием, к парадному подъезду отслеживают специальные детекторы, видеокамеры и — я нисколько в этом не сомневаюсь — спутниковая система наблюдения. Общее впечатление — здесь обитает Тишина, Покой и Богатство. В груди у меня шевельнулась ярость. Ей-богу, я очень хочу, чтобы жирующие здесь капиталистические свиньи болтались на ближайших фонарях; я очень хочу, чтобы их дети пахали землю; я очень хочу поселиться здесь сам.

Николь встречает меня у входа; на ней черные джинсы, так плотно обтягивающие бедра, что застрелиться и не встать. Она ведет меня через какой-то бесконечно длинный и роскошный коридор в ярко освещенную гостиную, окна которой выходят в прелестный сад, обнесенный глухой стеной. За стеной — район пустырей, Хит. А уж дальше раскинулся Лондон.

— Фарли спустится через несколько минут, — говорит Николь вполне приветливо, но гораздо более дистанцированно, чем когда мы разговаривали в последний раз. — Чувствуйте себя как дома.

Я смотрю, как она поворачивается и уходит, дивясь ее здоровью, энергии и безукоризненным формам.

Я помню эту комнату по фильму «Здравствуйте!». Довольно неинтересная, обитая ситцем мебель, китайские вазы. На турецких диванах навалены книги, журналы, каталоги аукционов. Что-то не очень похоже на дом, где живет легенда рока. Скорее, это дом председателя товарищества Джона Льюиса. Или Эстер Ранцен. Картина над камином смотрится особенно неестественно. Репродукция полотна Констебля, вид на Хэмпстед-Хит, знакомая по тысячам и тысячам коробок с печеньем и подставок для кастрюль. Правда, приглядевшись повнимательней, я ощущаю в низу живота холодок: до меня наконец доходит, что это оригинал.