Нелли Осипова - Вторая молодость любви

В любом случае поздно рвать на себе волосы…

Таня погрузилась в дремоту и совсем уже было заснула, но вдруг подумала: «Интересно, а живот у меня уже заметен? Генрих успеет до отъезда разглядеть его?»

Она встала, включила свет, сбросила с себя ночную рубашку, подошла к зеркалу и стала крутиться перед ним, придирчиво рассматривая свое отражение. Живота почти не было. Заметит ли Генрих это «почти»?

Опять чушь всякая в голову лезет. Ну зачем ей знать — заметит, не заметит? Что это меняет, какое может иметь значение? Ответ был прост: она хотела решить, должна ли рассказать ему о своей беременности или оставить все как есть — пусть уезжает, а когда родится ребенок, папа наверняка напишет ему в письме, что Татоша сделала его дедом или что-нибудь веселенькое и остроумное…

Ночью, в машине, возвращаясь от Ореховых, Генрих с невероятной силой ощутил такое светлое, радостное чувство от встречи с Таней, что у него не оставалось никаких сомнений — он влюбился.

Да нет же, не влюбился, а любит эту немного странную, притягательную, очаровательную девушку, которую в младенчестве он пеленал, гулял с ней, водил в детский сад и которая с детской прямотой ровно десять лет тому назад объяснилась ему в любви. Он тогда недоумевал: как может десятилетняя девочка влюбиться в тридцатилетнего мужчину? Что за бред! Что за набоковщина! А сегодня понял, что это прежняя Татоша, что чувства ее к нему живы, просто она стала старше, а его любовь к ней, которую он не осознавал до конца, теперь стала реальностью и поселилась в его сердце.

Машина затормозила. Водитель-частник обернулся в недоумении — спит, что ли, пассажир? — вежливо сказал:

— Приехали.

— Да, да, — встрепенулся Генрих, — извините, я немного задумался. — Он расплатился и вошел в гостиницу.

В номере, собираясь ко сну, он продолжал начатый в машине разговор с самим собой.

Так в кого же он был влюблен — в Сашеньку или в Таню? Конечно, он сразу, еще на вступительных экзаменах, увидел и влюбился в Сашеньку. Но она очень скоро вышла замуж за Митю, и для него, воспитанного в патриархальных традициях немецкой семьи, ее брак наложил табу на его чувства. А потом появилась маленькая Татоша, и все каким-то чудесным образом переменилось: она росла, требуя внимания, заботы, как, впрочем, все дети! Он с удовольствием каждую свободную минуту погружался в эти хлопоты, не только помогая молодым родителям, но и получая несказанную радость от того, что у него, бобыля, появился маленький родной человечек.

Кто бы мог подумать, что десять лет назад, простившись с Танечкой, он увезет с собой ростки нынешней любви.

Генрих заснул с ожиданием чего-то праздничного, что должно было случиться завтра.

В десять утра Генрих приехал к Ореховым.

Таня, вчера так непосредственно и искренне встретившая его, сегодня показалась чуть сдержаннее и с постнинкой на лице, будто кто ее обидел.

Генрих посмотрел на нее вопросительно.

Она не знала, что сказать, и с бухты-барахты, видимо от растерянности, объявила:

— А я чашку вчера разбила.

— А я это предвидел, — с улыбкой сказал Генрих и поставил на стол в гостиной огромную коробку, красиво упакованную в яркую с цветочками бумагу, перевязанную разноцветными лентами.

Вышли из спальни заспанные Сашенька и Митя.

— Извини, ради Бога, за такой вид, я сейчас приведу себя в порядок, — бросила Сашенька на ходу и удалилась в ванную.

Дмитрий пожал руку Генриху, взглянул на коробку, глубокомысленно произнес:

— Ого! Впечатляет.

— Татоша, открывай коробку, там и чашки, и кое-какие штучки. Надеюсь, тебе понравится.

— Да ты что! — вскинулся Митя. — Она же все перебьет. Вчера специально тренировалась.

Танька бросила на отца грозный взгляд:

— Как тебе не стыдно, папик! В кои-то веки разбила чашку и то — из лучших побуждений.

— Ген, ты знаешь, что значит бить посуду из лучших побуждений?

Генрих засмеялся:

— По-моему, надо спросить у автора.

Танька вспыхнула:

— Долго вы будете топтаться на разбитой чашке?

— Не на чашке, а на ее осколках, — заметил Митя.

Генрих взглянул на Таньку, почувствовал, что она сегодня совсем не склонна шутить, и назидательно обратился к другу:

— Если у тебя есть фонтан — заткни его!

— Генка, ты не забыл Пруткова! — воскликнул Митя, обнял Генриха и добавил: — Пошли на кухню, я угощу тебя по этому поводу армянским коньяком ереванского разлива.

— Коньяк в десять утра?! — ужаснулся Генрих.

— Так вы же сейчас уйдете, а вечером на встрече дадут тебе какого-нибудь пойла — не обрадуешься. Так что пользуйся случаем и щедростью моего армянского пациента.