Нелли Осипова - Вторая молодость любви

Танька отправилась на кухню. Там возилась Сашенька, а Митя помогал ей.

— Ты чего заявилась? Справимся без тебя, иди спать, — сказала мать, — время позднее, завтра тебе рано вставать.

— Лучше ты иди спать, а мы с папиком все сделаем. Должна же ты завтра быть во всеоружии, — возразила Таня.

— Вот что, мои дорогие, — вмешался отец, — идите-ка обе спать. Завтра, Татоша, тебе предстоит прогулка с шикарным мужчиной, и я не хочу, чтобы ты ударила лицом в грязь. А ты, Сашенька, должна предстать перед всем курсом. Не дело, если кто-нибудь скажет, что Орехов держит жену в черном теле.

— Один ты до утра провозишься со своей тщательностью, — заметила Сашенька.

— А ты бы хотела, чтобы посуда сохраняла на себе остатки ужина?

— Митя, тебя послушать, так можно предположить, что я тебя кормлю из грязной посуды, — обиделась Сашенька.

— Родичи мои дорогие, что происходит? Ночной скандал в благородном семействе из-за грязной посуды, — оттеснила у мойки Сашеньку и, схватив немытую чашку, стала ее тереть поролоновой губкой, обильно смоченной жидким мылом. Чашка тут же выскользнула из рук, стукнулась о край мойки, со звоном разбилась и рассыпалась осколками по столу.

Танька охнула и расплакалась.

— Ну что ты, глупенькая, плачешь из-за какой-то дурацкой чашки, — ласково сказала Сашенька, — посуда бьется к счастью.

«Ничего себе счастье, — подумала Таня, — приехал Генрих, а я беременная… А при чем, собственно, Генрих? Почему разбитая чашка, беременность и слово «счастье» вызвали ассоциативно мысль о Генрихе, какое он имеет отношение ко всему этому? Разве что принесет завтра в подарок новую фарфоровую чашку из своего Мейсена. Чушь какая…»

— Вот что, бабы, марш спать, пока не перебили всю посуду! — грянул окрик Дмитрия.

Сашенька и Танька поплелись, сонные, по своим комнатам.

…Таня в задумчивости медленно разделась, улеглась, погасила свет, но ей никак не удавалось заснуть. Она стала считать баранов, насчитала целую отару, а сон не шел. Лучше бы она стояла на кухне и спокойно мыла посуду — порой банальная работа помогает одолеть упорные мысли, которые в постели почему-то особенно назойливо лезут в голову. Смутное чувство тревоги постепенно перешло во вполне четкое ощущение чего-то невозвратно утраченного. Таня стала доискиваться источника этого чувства, и неожиданно, как вспышка, пришло воспоминание: она — десятилетняя девочка, ученица четвертого класса… Учительница разрешила ей выйти из класса, потому что к ней пришел дядя. Его хорошо знали — он дважды в неделю приводил Танечку в школу…

Когда она вышла, Генрих протянул ей подарок, новенький ранец, в котором что-то громыхало, и сказал:

— Это тебе.

Она взяла ранец, открыла, заглянула внутрь, обнаружила коробку конфет, но рассматривать ее не стала и почему-то не обрадовалась подарку. Во рту появились странная сухость и привкус горечи…

Теперь она знала, что это был вкус беды.

— Спасибо, — поблагодарила девочка.

— Татоша, я уезжаю в Германию. Хочу проститься с тобой здесь, потому что закрутился с делами и не успеваю заехать к вам. С родителями я уже виделся. Осталось попрощаться с тобой.

— Попрощаться? — спросила девочка. — Навсегда?

— Не говори так… — И он обнял Таньку. — Мы еще обязательно с тобой встретимся.

— Когда?

Генрих замялся:

— Пока не знаю…

— Скоро?

— Не очень…

— Через год? — допытывалась девочка.

— Нет, Татоша, позже… Понимаешь, мне нужно встать на ноги…

— Разве у тебя болят ноги? — совсем по-детски спросила Танька.

— Нет, конечно, нет. Это такое выражение… Я должен найти работу, квартиру, встретиться с моими родными…

— А со мной ты должен расстаться? Но я же люблю тебя! — с отчаянием произнесла она, словно взрослая женщина, и обвила ручками его шею…

Этот сон наяву, как озарение, расставил все на свои места, и Таня призналась себе: она любит Генриха! Подсознательно все эти годы ждала его, потому и тянуло ее к взрослым мужчинам, потому и случилось с ней то, что случилось. Что же она наделала? Она ждет ребенка от нелюбимого, почти случайного мужчины, а Генриха потеряла, потеряла навсегда.

Таня тихо плакала, уткнувшись в подушку, и в голове зрела мысль, что виной всему родители: почему, по какому праву они запретили ей избавиться от ребенка, который теперь веригами опутал ее настоящую любовь?

Немного успокоившись, она устыдилась: разве родители виновны в ее поступке? Разумеется, самое простое — возложить вину на другого, это приносит облегчение и чудесным образом умаляет собственную вину.