Рэнделл Уоллес - Любовь и честь

Время словно замедлило свой бег, и я видел все ясно и четко. Я видел, как медленно оскалилась пасть лошади моего противника, когда он натянул поводья, видел, как он привстал в стременах, чтобы половчее снести мне голову. В том, что он хочет именно снести мне голову, я тоже почему-то был уверен, как уверен был в том, что все казаки знают, что именно я отрубил голову их товарищу. Время, казалось, остановилось для всех, кроме меня, и я совершенно хладнокровно молниеносно рубанул молодого казака саблей по груди. Проскакав по инерции десять метров, я развернул лошадь и поднял саблю на тот случай, если мой противник каким-то чудом остался жив. Я слишком хорошо знал ощущение, когда клинок врезается в кость. Чуда не случилось. Лошадь казака, испуганно всхрапывая, металась по полю с нижней половиной хозяина в седле, ноги которого все еще оставались в стременах. Другая половина лежала на земле между мной и имперской кавалерией.

Пока притихшие крестьяне неистово крестились, с ужасом глядя на половину всадника, разъезжающую по полю, я вернулся к своим.

— Я слышал, что такое бывает, но никогда не видел, — признался мне Горлов.

Лошадь, между тем, повинуясь инстинкту, с останками своего хозяина вернулась обратно к отряду Волчьей Головы. Пугачев взмахнул саблей и, побагровев, что-то повелительно заорал своим войскам, но они не двинулись с места. Зато когда Волчья Голова выхватил саблю у него из рук, десятка два казаков сразу же набросились на своего недавнего предводителя и стащили его с седла.

Я вдруг почувствовал боль и ощупал бок.

— Ты что, ранен? — встревоженно спросил Горлов, увидев мои окровавленные пальцы. — Это его кровь или твоя?

Прежде чем я успел ответить, Макфи выкрикнул:

— Опять идут!

Казаки вновь устремились к нам, и мы уже готовы были ринуться им навстречу, но они вдруг остановились и, спешившись, опустили оружие.

Потом несколько человек поволокли связанного и помятого Пугачева, бросили к ногам моей лошади и что-то коротко сказали по-русски.

— Что? — не понял Макфи.

— Они говорят, что являются верными слугами русского трона.

Крестьяне потихоньку, группами и поодиночке, потянулись в села и имения, откуда сбежали.

Все плыло у меня перед глазами, и я словно в тумане видел, как Волчья Голова со своим отрядом скрылся в дыму. Видел встревоженные глаза Горлова, когда он крикнул:

— Да ты же ранен!

И тут свет померк, и я полетел в бездну.

Помню, как мы возвращались в Санкт-Петербург. Помню, что лежал на телеге. Помню, что Пугачева в цепях везли на другой телеге в окружении имперской кавалерии. И еще помню жаркую пульсирующую боль, наполнявшую все тело, от которой меня трясло в лихорадке беспамятства. Сколько дней мы ехали, я не помню, но точно знаю, что первое, что я увидел, когда пришел в себя, — это склонившееся ко мне озабоченное лицо Горлова. Его голова возникла на фоне качавшихся высоко над дорогой деревьев. Заметив, что я пришел в себя, Горлов выпрямился, а затем послышался его рев:

— А ну живей, ребята! Поднажали! Давай, шевелись!

Я припомнил, как много раз видел в бреду это лицо, склонившееся надо мной.

— Мы и так, по мере возможностей, подгоняем лошадей, — послышался в ответ голос Макфи. — Но вы же сами сказали, сэр, что его нельзя сильно трясти в телеге, иначе мы его не довезем.

— Надо отправить кого-то вперед, прямо в Санкт-Петербург, пусть везет хирурга в имение Бережковых, — распорядился Горлов.

— Если Селкерк дотянет до него, — тихо отозвался кто-то, но я не разобрал, чей это голос.

— Выполнять! — взревел Горлов, и, судя по топоту копыт, сразу два всадника рванулись вперед.

Я чуть приподнял голову и увидел, как Горлов, поравнявшись с лошадьми, тянувшими телегу, наклонился, взял их под уздцы, пытаясь ускорить движение телеги. И тут я понял, — он знает, что я умираю. И от этой мысли я снова потерял сознание.

Я пришел в себя уже у Бережковых. Во всяком случае, когда я очнулся, телега стояла во дворе их усадьбы. Это означало, что скоро я буду лежать в кровати, а не в трясущейся телеге, и боль хоть немного утихнет. Я не открывал глаза, но знал, что на улице день, слышал, как Горлов разговаривает с добрым князем Бережковым, потом послышался голос Макфи и еще один, незнакомый, который с шотландским акцентом говорил Горлову:

— Я Стюарт, лейб-медик императрицы. Она сразу же велела ехать сюда, как только узнала, что случилось.

Когда меня несли в дом, я приоткрыл глаза и увидел Горлова, а за ним — если это был не бред — лицо Беатриче, которая выглядывала из-за спин несущих меня солдат. Оказавшись в постели, я постарался не потерять сознание, а Горлов, словно заботливая мамаша, щупал мне лоб и приговаривал: