Рэнделл Уоллес - Любовь и честь

— Горлов! — заорал я, когда вокруг нас не осталось живых. — Давай обратно к нашим! Быстро!

Мы пустили коней в галоп и вскоре догнали поредевшую колонну, тоже возвращавшуюся на исходные позиции.

— Перезарядить пистолеты! — скомандовал я, когда мы снова выстроились в боевой порядок.

— Больше не опаздывай! — рявкнул на меня Горлов.

— Если бы ты поменьше героически размахивал саблей, а больше рубил, то мы уже разогнали бы всю эту банду, — огрызнулся я.

— Я героически размахивал саблей? Вы только посмотрите на него! А кто даже в бою пытается выглядеть элегантно?

Конечно, подобные громкие перепалки не лучший стиль поведения для командного состава, да еще и на виду у подчиненных, но мы с Горловым побывали не в одном бою и столько раз находились на волосок от смерти, что просто не могли удержаться от этой старой привычки снимать нервное напряжение.

Я взглянул на холм, где стояли казаки, но мало что видел из-за вновь поменявшегося ветра, который снова нагнал дыма из горящего города.

— Сейчас пойдут казаки, вот увидишь, — буркнул Горлов.

— Пусть идут, — равнодушно кивнул я.

Когда позволял дым, время от времени скрывавший от нас холм, я видел, как Волчья Голова отправился было к своему отряду, чтобы атаковать нас, но тот, кто, по всей вероятности, был Пугачевым, остановил его. Он что-то крикнул, и на нас лавиной ринулась часть левого фланга казаков.

Мы в молчании смотрели, как они приближаются, но мне вдруг бросилась в глаза их схожесть с теми пешими крестьянами, которых мы порубили. Эти были такие же пьяные крестьяне, только на лошадях. Они лихо улюлюкали и визжали, и каждый, по всей видимости, мнил себя таким же сорвиголовой, как их предводитель.

Прозвучала короткая команда, и, подняв сабли, мы строем ринулись навстречу накатывавшейся лавине.

Две волны всадников столкнулись со страшным лязгом и леденящими душу криками.

Не ломая строй, мы прошли сквозь эту лавину, как нож сквозь масло, и с ходу врезались в ряды едва успевшей прийти в себя крестьянской пехоты, посеяв там полный хаос и панику. Пехота подалась назад, к основному ядру армии мятежников, и столкнулась с теми отрядами, которые рвались в бой.

В горячке боя Ларсена сбили с коня и скорее всего затоптали бы, но, к счастью, мы с Макфи оказались поблизости и отбивались от казаков, пока он снова не сел в седло.

Мы порубили многих, и, хотя сами понесли незначительные потери, наши люди начали уставать.

— Отходим на исходную позицию! — крикнул Горлов, и мы уже приготовились к еще одной схватке с конными казаками, которых оставили позади, но оказалось, что они рассеялись кто куда. Месяцами они грабили, насиловали и убивали, пользуясь тем, что их много, и постепенно уверовали в свою непобедимость, и теперь видеть груды окровавленных тел их товарищей оказалось для них слишком тяжелым испытанием.

— Это не казаки… так… кучка крестьян, — заметил я Горлову.

— Эти да, — согласился он и кивнул на холм в сторону Волчьей Головы. — А те — настоящие казаки.

Словно шелест прошел по полю битвы, заставив замереть казачьи толпы и стройные ряды солдат. Все понимали, что Пугачеву придется бросить в бой свои лучшие казацкие части. Его крестьянская армия еще не оправилась после кровавой трепки, которую задали им три сотни имперских кавалеристов, и теперь нужно было показать, кто здесь настоящий хозяин. Все взоры повстанцев обратились на Волчью Голову.

Тот привстал в стременах — он был высок и худощав, не то, что жирный самозванец Пугачев, мешком сидевший на лошади рядом с ним. Затем казак вскинул голову и завыл по-волчьи.

Этот вой, казалось, пригвоздил к месту тех, кто еще пытался потихоньку улизнуть с залитого кровью поля. Они еще не шли в атаку, но больше не пытались бежать, просто стояли и смотрели, что будет дальше.

Не знаю, что на меня нашло, но я, повинуясь инстинкту, тоже привстал в стременах и завыл в ответ, чем немало удивил Горлова и остальных и только еще больше разозлил казаков.

От отряда Волчьей Головы отделился молодой казак и, выкрикнув, судя по всему, какое-то ругательство, во весь опор понесся ко мне. Я пришпорил свою кобылу, но в это время кто-то из казаков, подгонявших крестьян, выстрелил из пистолета в мою сторону, и что-то ударило меня в бок. Но я не чувствовал боли и, решив, что отделался царапиной, рванулся навстречу молодому казаку. Он что-то кричал, и я тоже, наверное, кричал, но совершенно не помню ни звука — ни криков, ни топота копыт, ни свиста сабель, ни стука собственного сердца.