Рэнделл Уоллес - Любовь и честь

Все женщины затаили дыхание.

— Я не девственник.

— Нет? — графиня подняла бровь.

— Нет. Я вдовец.

Графиня побледнела, и в санях стало так тихо, что слышно было, как скрипят полозья по снегу.

Никто не произнес ни слова, пока в сани не влез Горлов, а я не отправился сменить его.

Скакать на коне было истинным удовольствием, особенно в том состоянии, в котором находился я. Я еще раз подивился тому, как быстро едут сани. Временами мне приходилось пускать коня галопом, чтобы держать дистанцию.

Кучер в тулупе мастерски правил лошадьми, на большой скорости пролетая по лесной дороге, где возможны были засады, и давая лошадям немного отдохнуть на открытых безопасных участках.

Мы пересекли множество рек и ручьев, скованных льдом. Первый же деревянный мост, на который я въехал, настолько обледенел, что мне пришлось спешиться и вести лошадь в поводу. Я уже повернулся, чтобы предупредить кучера, и увидел, как он свернул на лед и лихо проскочил реку рядом с мостом. После этого и я стал пересекать реки по льду, не доверяя мостам.

На дороге изредка попадались крестьяне, кланявшиеся мне в пояс и опускающиеся на колени при виде роскошных саней.

Потом люди стали встречаться чаще, и я уже ехал рядом с санями, пока мы, наконец, не доехали до Бережков, — большого имения, окруженного голыми фруктовыми деревьями, среди которых возвышалась огромная деревянная усадьба с резным фронтоном.

В тот вечер нас принимали хозяева усадьбы, которые приходились Наташе дядей и тетей.

Княгиня Бережкова по этому случаю надела лучшее платье, но разве могло оно сравниться с великолепием нарядов приехавших дам? Княгиня явно злилась и во всем, как видно, винила мужа, потому что слова не давала ему вставить, если он вообще брал на себя смелость высказаться по какому-либо поводу. Доставалось и слугам, которые то и дело доливали вино в и без того полные бокалы. Но больше всех все-таки перепадало князю Бережкову.

Он терпеливо сносил замечания о своем невежестве во всем, что «дальше двух верст от дома», и только улыбался, словно его хвалили.

Я думал, что он, наконец, перестанет улыбаться, когда его супруга увела женщин к себе в будуар, а мы перешли в кабинет, но князь только еще шире улыбнулся и спросил:

— Ну что, господа? Как вам наша провинция?

Мы с Горловым, разумеется, нашли ее прелестной и выказали зависть к его райской жизни.

— Да-да, господа, — закивал он. — Деревня — это рай. Нигде больше так спокойно не живется.

Мне подумалось, что вряд ли, учитывая характер княгини Бережковой, в этом доме так тихо и спокойно. Но вслух я выразил полное согласие. Горлов тоже кивнул.

— Ах, господа, — продолжал князь, наливая нам в бокалы по несколько капель коньяка. — Право, прошу понять меня правильно, люди могут быть счастливы и в другом окружении, я вовсе не против, заверяю вас. Однако расскажите же, как дела в Санкт-Петербурге?

Не имея ни малейшего представления, какой аспект жизни северной столицы может интересовать этого человека, я находчиво ответил:

— Прекрасно.

Князь перевел взгляд на Горлова, и тот, прищурившись на коньяк, добавил:

— Как всегда.

— Да-да, — тяжело вздохнул князь, усаживаясь в кресло у камина между креслами, на которых сидели мы с Горловым. — Понимаю, что вы хотите сказать.

Он несколько секунд смотрел на пламя и опять вздохнул.

— Понимаю. Очень хорошо понимаю.

В его голосе была такая убежденность, что мы с Горловым переглянулись в ожидании, что он объяснит нам, что же мы хотели сказать. Но в это время из недр дома раздался резкий окрик княгини:

— Григорий Иванович! У нас же нет комнат!

— Комнат для чего, душа моя? — расцвел улыбкой князь, повернувшись, когда она ворвалась в кабинет.

— Комнат для гостей, дубина! Даже если разместить одну из девушек в комнате кухарки, то все равно одной комнаты не хватает.

— Не стоит беспокоиться, мадам, — вмешался я. — Я могу переночевать и на конюшне.

Она на несколько секунд уставилась на меня, а потом молча вышла из кабинета.

Князь тоже молча сидел в кресле, и я вдруг подумал, что несмотря на все разговоры о покое он, наверное, очень одинок, поэтому решил отвлечь его от грустных мыслей.

— Князь, ваше имение напоминает мне виргинские плантации. А что у вас тут выгодно выращивать?

— Выгодно? Здесь?.. Вы шутите? — он поднял на меня глаза. — Я как-то решил провести реформу, которую царица запрещала несколько лет. Хотел, чтобы у каждого крестьянина был свой надел и чтобы каждый сам выращивал свой урожай и оставлял его себе. А мне платили бы процент с урожая.