Рэнделл Уоллес - Любовь и честь

Кучер уже оседлал лошадей и ожидал нас. Но едва я взялся за поводья, как Горлов остановил меня.

— Погоди. Нет смысла мерзнуть на морозе обоим сразу. Давай первый час верхом поеду я, а потом ты меня сменишь.

— Если что-то случится, лучше нам обоим быть в седлах.

— Да что случится? Я отъеду на четверть версты вперед и, если что-то замечу, легко смогу вернуться. А если, не дай Бог, мы попадем в засаду, то неужели ты думаешь, что мы вдвоем сможем отбиться? Не смеши меня. В крайнем случае эти барышни нарожают дюжину казаков.

Он коротко рассмеялся, но тут же сморщился и взялся за живот.

— Ты чего, Сергей?

— Видать, Тихон с утра принес несвежие пироги. Пустяки, пройдет. Ты лучше полезай в карету, а я буду целый час утешаться мыслью, как тепло мне будет в мехах, в которых сидишь ты, думая о том, что скоро тебе самому придется выходить на мороз.

Дамы уже пили вино и заедали его всевозможными бутербродами. Запах вина, яств и парфюмерии чуть не сбил меня с ног после чистого морозного воздуха. Едва я устроился на шкурах, как меня немедленно принялись угощать.

— Скажите, капитан, — вскинула острый подбородок графиня Бельфлер, — а вы не из тех американских пуритан, которые не пьют крепких напитков и вообще все делают не так, как остальные?

Мне пришло в голову, что дамы, вероятно, обсуждали меня, пока мы с Горловым отсутствовали. И поскольку я протянул руку за бокалом бордо, который предложила мне Анна Шеттфилд, то улыбнулся в ответ и поднял бокал.

— Почему же? Я пью вино.

— Да, разумеется, но все пуритане пьют вино, — усмехнулась Шарлотта Дюбуа.

— Если вы хотите спросить, какой религии я придерживаюсь… — начал я.

— Именно это мы и хотели узнать, — перебила меня княжна.

— Что ж, я воспитывался по пресвитерианским канонам, но потом, когда я изучал теологию, мои убеждения претерпели множество изменений. Но вряд ли это интересно.

— Их больше интересуют ваши моральные устои, капитан, — заметила Анна Шеттфилд.

— Особенно те, которые отличаются от наших, — подмигнула графиня и рассмеялась.

— Ой, смотрите, он даже бутерброд уронил!

— И покраснел! — захихикали все вокруг.

— Беатриче, сделай ему еще один бутерброд, — велела княжна.

Служанка, сидевшая у печи, опустилась на колени и стала водить руками по шкурам в поисках упавшего сыра. Я тоже машинально потянулся вниз, и наши руки случайно соприкоснулись. Она испуганно вскинула глаза, и я замер, когда увидел ее лицо. Дело было даже не в том, что она, хоть и безо всяких косметических ухищрений, была красивей всех остальных девушек, сидевших в санях. У нее было простое и чистое лицо, а глаза… глаза и не зеленые и не карие, а какого-то неопределенного цвета. Взглянув в них, я почувствовал себя так, словно снова после душных саней оказался на чистом морозном воздухе… Как назвала ее княжна? Беатриче…

Служанка выхватила сыр из моей руки и поспешно ушла обратно к печи.

Я натянуто улыбнулся.

— Что ж, сударыни, если вы желаете знать кодекс солдата…

— Лучше говори по-английски, — каркнула Зепша. — Если кто тебя и не поймет, то я переведу. Твой французский просто ужасен, — она сверкнула на меня глазами. Ей явно не понравилось, что вся компания позабыла про нее.

— Ладно, — медленно произнес я по-английски. — Тогда позвольте сказать вам следующее. Когда в университете я изучал французский, на котором так плохо изъясняюсь, я также изучал и религию, надеясь когда-нибудь поступить в семинарию. Но поскольку меня всегда учили, что тело должно быть достойной обителью для Бога, то я почувствовал, что не готов к этому, и Господь, если вдруг он решит поселиться в моей душе, просто перестанет быть им. Я с детства привык заботиться сам о себе. Поэтому не пью крепких напитков — не имею желания. Не курю табак, хотя нахожу приятным аромат табачного дыма. Военная дисциплина вполне меня устраивает.

— Ну, а остальное? — настаивала графиня Бельфлер.

— Остальное? — То, что со мной разговаривали как с мальчишкой, только подзадоривало меня вести себя по-мальчишески.

— Ну, вы понимаете, о чем я. Все эти рассказы о женщинах, которые повсюду следуют за армией…

— Со всякими болячками, — вставила Шарлотта, и княжна Наташа брезгливо поджала губы.

— Говорите, говорите, капитан, — подбодрила графиня, и остальные подались вперед в ожидании.

— Что же вы колеблетесь, капитан? Вы и с ними были таким же робким? Ой, посмотрите, как он смутился! Да еще и покраснел! — ее голос стал тихим и грудным. — А заразиться не боялись? Или, может, вы… э-э… девственник?