Максим Исаев - Оживление

- Дети же кушать просят, и зимой без одежды холодно, и гостинец на праздник нужно.

- Я понимаю, я понимаю. А я вот решил жить один. Все теперь зависит только от меня, никто не мешает, и я спокойно могу продолжать свою важную работу. А работа у меня необыкновенная и очень интересная, потому что каждое стоит на своем месте, место найти легко, и сразу об этом можно все узнать, возьмем, например, вот эту книгу и раскроем на странице 367.

Старик схватил первую попавшуюся ему на глаза книгу, достал очки и принялся читать:

- Петровский Евгений Павлович, 1731- 1790 годов, село Бровки Тверской губернии, крестьянин, женат один раз, четверо детей, любил блины, рыбалку, хорошо плотничал - этим все сказано, ведь больше про него ничего известно и не было.

Он прочитал еще несколько подобных кратких биографий. Я слушал, зная, как нехорошо перебивать старших, и даже поддакнул: - Да, это очень, очень интересно и важно, ведь каждый из нас умрет, и что можно будет сказать про него? Вот если бы каждый написал о себе хотя бы страничку, вам было бы гораздо легче.

- Вот я вас и прошу, голубчик, сделайте милость, напишите мне что-нибудь про всех ваших, кого знаете, и мне будет хорошо. Начните с раннего детства, помните ли кого-нибудь? Близкие, детский сад, потом школа...

- Обязательно, обязательно! - с жаром согласился я, чтобы не обидеть старика, - это действительно очень важно, все эти мелочи, простые и великие люди, и про каждого, про каждого - хоть два слова, чтобы не забыть, а сколько я уже забыл, на имена у меня плохая память, что же делать, может, кто-нибудь другой помнит? Мне тоже надо завести такую большую книгу с алфавитом, и все туда записывать, записывать, а потом добавлять, что-то исправлять даже, мало ли какая ошибка выйдет, хочется, чтобы не было путаницы и ерунды.

- Давайте, давайте, голубчик, и начните прямо сегодня!

- Да?...

- Да, вот возьмите ручку, запасные стержни, книгу заведите потолще, и записи делайте аккуратно, чтобы другие могли прочитать. Помнится, в тринадцатом году, шестого октября, я проснулся очень рано, хотя до этого поздно лег, потому что был в гостях, и сразу оделся и выглянул в окно. Было довольно холодно, и я увидел, как из подъезда вышел красивый такой мужчина в длинной шубе, с усами и в сапогах. Тогда, знаете ли, носили крепкие такие высокие сапоги из толстой кожи, чтоб ноги не промокали, и вот он вышел из подъезда, а я пошел выпить чашку чаю, чтобы прочистить с утра горло, за ночь-то пересохло... Старик увлекся рассказом, а я, пятясь задом, направился к двери, нащупал ручку и тихонько вышел на лестницу. Вот так всегда - мечтаешь поговорить, услышать что-нибудь замечательное, прочитать какую-нибудь новую интересную книгу, - а потом оказывается, что где-то все это ты уже слышал или читал, и уже смотришь, сколько страниц и минут осталось до конца, ведь примерно уже знаешь, чем все это кончится, а Вы, кстати, уже догадались, чем все это кончится?

Старик всучил мне между делом какую-то толстую книгу "в качестве образца". Когда я уже приближался по лестнице к свету, на обложке проступили буквы, написанные от руки синими чернилами: "Книга Учета", и ниже: "Книга Разврата". Наверное, записи вел какой-нибудь другой придурок о своей бесценной для человечества жизни. Но о чем еще могут мечтать мертвые, если не о своем бессмертии в памяти живых?

Я открыл первую страницу, потом перевернул еще несколько. Книга состояла из разноцветных листков, исписанных разными почерками, видимо, разных авторов, но старик почему-то сложил все записки в одну кучу. Вернувшись в пустую квартиру, от нечего делать я принялся перелистывать этот бред. с утра горло, за ночь-то пересохло...

Старик увлекся рассказом, а я, пятясь задом, направился к двери, нащупал ручку и тихонько вышел на лестницу. Вот так всегда - мечтаешь поговорить, услышать что-нибудь замечательное, прочитать какую-нибудь новую интересную книгу, - а потом оказывается, что где-то все это ты уже слышал или читал, и уже смотришь, сколько страниц и минут осталось до конца, ведь примерно уже знаешь, чем все это кончится, а Вы, кстати, уже догадались, чем все это кончится?

Старик всучил мне между делом какую-то толстую книгу "в качестве образца". Когда я уже приближался по лестнице к свету, на обложке проступили буквы, написанные от руки синими чернилами: "Книга Учета", и ниже: "Книга Разврата". Наверное, записи вел какой-нибудь другой придурок о своей бесценной для человечества жизни. Но о чем еще могут мечтать мертвые, если не о своем бессмертии в памяти живых?