Кэтлин Уинзор - Любовники

Да, конечно, уходя из вигвама, она захватила его с собой, не осознавая, что делает. Несколько секунд все трое стояли неподвижно в полном молчании. Джасинта почувствовала, как в ее венах взыграла какая-то неведомая ей доселе первобытная энергия. Стало заметно, с какой силой бьется сердце. Его удары сотрясали все тело. Она дрожала от потрясения, внезапно ощутив непреодолимый, уже не поддающийся разуму порыв к действию. И, полная ярости и гнева, двинулась на них, намереваясь уничтожить обоих. В эти секунды не было сомнений, что силы ее ненависти вполне достаточно для совершения жестокого возмездия.

Как только она двинулась с места, он тут же шагнул в ее сторону. Шерри шла рядом.

Медленно сокращалось разделяющее их расстояние. Шаг за шагом, шаг за шагом они двигались навстречу друг другу. Выражение лица Шерри изменилось. Сияющая беспечность и беспредельное счастье сначала сменились любопытством и удивлением, затем — печалью и сожалением. Когда расстояние между ними предельно сократилось, Шерри машинально протянула руки вперед и открыла рот, чтобы что-то сказать.

Именно сочувственное выражение на лице Шерри заставило Джасинту издать тихий стон, исходящий из самых глубин ее естества, и побежать… Она бежала навстречу Шерри легко, будто летела, бежала, чуть пригнувшись; ее глаза сверкали от ярости. Рука с ножом скрывалась за спиной. Буквально на мгновение Джасинта выбросила руку, сжимающую оружие, и снова завела ее за спину. Шерри дико закричала, а Джасинта снова выставила нож, начав размахивать им из стороны в сторону, мысленно представляя, как кромсаются под металлом лицо и горло Шерри…

Это зрелище преследовало ее какие-то доли секунды. Ей страстно не хотелось расставаться с ним… Она закрыла глаза и тут же почувствовала сильнейший удар в щеку. Нож вылетел у нее из пальцев, словно птичка колибри.

А Шерри повернулась к нему и замолотила кулачками по его могучей груди. Ее глаза наполнились слезами ярости.

— О, как же я ненавижу и презираю тебя! Ты ведь знал, как она переживает! И снова причинил ей боль!

Он лишь с отвращением посмотрел на нее и отрицательно покачал головой.

Встав на колени, Шерри начала гладить Джасинту по голове, спине и груди, ласково приговаривая:

— О, дорогая… Дорогая моя Джасинта, ну поговори же со мной! Скажи хоть словечко… Ну хоть одно слово! Да, это не он причинил тебе боль, не он. Это я во всем виновата, это моя вина, прости меня. О, прости меня! Джасинта, прости меня, пожалуйста!

Джасинта лежала на земле с закрытыми глазами. Ненависть куда-то испарилась. Сильно болела челюсть, ныли плечи, кости, шея. По лицу потоком струились слезы. Она подумала только: с какой это стати Шерри так убивается?

Уже наступили сумерки, а он стоял, возвышаясь над ними, и смотрел вниз, крепко сжав кулаки и уперев их в бедра. Он, как всегда, широко расставил ноги и в полумраке казался колоссом, который своей необузданной силой наполняет саму ночь, заставляя даже ее подчиняться ему. А женщины выглядели совсем крохотными и беззащитными и, лежа у его ног, были полностью подчинены этой адской воле и могли бы бросить ему вызов не громче того, что бросает Лимонадное озеро Ревущей горе. Весь лагерь освещался отблесками огня от костров; множество дымов устремлялось в небо вместе со вспышками выстрелов, которые, казалось, смешивались там, в вышине, со звездами, а их было видимо-невидимо.

Джасинта лежала без движения, и ей было на удивление уютно на руках у Шерри, несмотря на мысль, что у матери искалечено лицо. Она спокойно возлежала на материнских руках и с некоторым удивлением размышляла о том, как это он довел ее до такого состояния, когда утратилась не только гордость (о ней сейчас и думать совершенно неуместно), но и элементарное достоинство, присущее человеческому существу. Он победил ее своей жестокостью и всевозможными уловками, и теперь ее самоуважение стало самым обыкновенным мифом.

«До чего же я презираю и ненавижу себя! Ведь я рада, что он ударил меня. И мне хочется, чтобы возникла такая ситуация, когда он смог бы убить меня. Я сама убила бы себя, если бы могла. Во мне не осталось абсолютно ничего, что помогало так долго притворяться. Теперь я увидела себя такой, какая есть, и даже он презирает меня».

Она размышляла над всем этим с какой-то философской отстраненностью, почти не волнуясь. Было понятно, что совершилось какое-то очень важное открытие, которое, видимо, изменит все ее будущее.