Игорь Хорр - Праведник

В конце улицы можно увидеть шарманщика. Он стоит уже несколько лет, и ящик его все это время звенит одной и той же мелодией. Однако слушателей у него всегда много, и доход его тоже приличен — на Арбате ежедневно множество новых людей.

На углу у театра образовалось огромное скопище народа. Выступает бродячий цирк. Толпа перегородила всю улицу, так что прохожим, не желающим смотреть действие, невозможно обойти ее и приходится уходить в переулки. Наши новые знакомые — молодой граф и девушка — уже здесь. Они только подошли, и давайте, дорогой читатель, вместе с ними протиснемся в первые ряды и немного посмотрим представление.

Вот на арену-мостовую выбежал очень худой человек в черном трико, с раскрашенным лицом и подложенными под рукава огромными «бицепсами».

— Аттракцион «Говорящая лошадь»! — громко объявил он. — Дрессировщик — я! Лошадь — сейчас будет!

Он сделал несколько смешных ужимок и взмахнул огромной дубиной, к которой была привязана веревка и которую он держал в руках в виде кнута. В ту же секунду откуда-то из переулка, где стоял фургон и был сооружен занавес, послышался звук трубы, и оттуда же на мостовую выбежала «лошадь» — двое других клоунов, обрядившихся в костюм пегой лошади. Приплясывая под аплодисменты зрителей и звон балалайки, «лошадь» весело проскакала по кругу, затем выбежала на середину и низко поклонилась публике, ударившись при этом мордой.

— Ну-ну. Вот и говорящая лошадь, — сказал дрессировщик. — Похлопаем ей, почтеннейшая публика! Сейчас она нам что-нибудь скажет.

Повернувшись к лошади, он обратился к ней повелительным тоном:

— Ну-у? Скажешь нам что-нибудь? Скажи: «Добрый вечер, почтеннейшая публика!»

— Иго-го-го-го! — явно не лошадиным голосом ржанула «лошадь».

— Да не «иго-го-го-го», а «здравствуйте, почтеннейшая публика!»

— Иго-го-го-го! — настойчиво повторила «лошадь».

Публика расхохоталась.

— Ах так! — взорвался «дрессировщик». — Упрямая кобыла! Чему тебя учили? А ну, говори! — Он ухватил обеими руками свою дубину-кнут, размахнулся и щелкнул бечевкой в воздухе. «Лошадь» испуганно вскрикнула, шарахнулась в сторону, но по-человечески не заговорила.

— Иго-го-го-го!..

Зрители смеялись от души.

— Вот всегда так и бывает, уважаемые дамы и господа. Кормишь ее, поишь. А тебе за это «иго-го-го» с хреном. Будешь говорить, глупое животное? — Он снова щелкнул кнутом.

— Иго-го-го-го!

Так повторилось еще несколько раз.

— Все, господа! — наконец взревел «дрессировщик». — Мое терпение лопнуло! Получай, подлая скотина!

Он перехватил бечеву, размахнулся дубиной и изо всех сил шарахнул своему «питомцу» по голове.

— Ой, ма-ма-а-а! — закричала жалобно «лошадь», вскочив при этом на задние ноги и обхватив передними «копытами» голову.

Трудно, уважаемый читатель, передать словами всю комичность этой сцены. Зрители хохотали. Аллочка была в восторге, и даже Виталик Урманчеев, вечно сердитый и раздражительный, тихонько хихикнул.

— Правда, здорово? — отсмеявшись, спросила Аллочка.

— Да, смешно, — уже сухо ответил он.

— Аттракцион «Жар-птица»! — объявил конферансье, он же бывший «дрессировщик».

На «арену» вышли двое высоких, очень крепких мускулистых парней и с ними девочка лет семи-восьми в костюме павлина. Это был акробатический номер, и в течение почти десяти минут эта маленькая циркачка буквально парила в воздухе, поочередно отталкиваясь от могучих плеч ее партнеров-атлетов. Они играли ею точно мячиком. Номер требовал огромного мастерства — одно неверное движение, и девочка могла бы запросто разбиться о камни. Зрелище было бесподобным. Публика наблюдала за ним, затаив дыхание. Наконец маленькая нимфа опустилась на землю, взяла стоявший в стороне небольшой саквояж и медленно пошла по кругу:

— Кто сколько может, уважаемые дамы и господа… Кто сколько может… Спасибо… Большое спасибо…

Денег не жалели. К завершению сбора саквояж был почти полон разноцветными купюрами и мелочью.

— Благодарю вас, господа! Представление продолжается!

Выбежали двое клоунов, наверное, те, что изображали лошадь. Один — тощий и маленький, в сереньком старом пиджаке и в разорванных спереди брюках, с намалеванным на лице зверским оскалом гнался за другим, нарумяненным и очень толстым, одетым в женское платье с подложенными арбузными грудями, очень напоминающими известную в Москве госпожу Борзыкину.

— Спасите! Караул! — обмахиваясь на бегу веером, громко кричал толстый, изображающий даму.