Иван Валеев - Категории Б

— А ваш водитель, этот, как его… Михалыч?

Герцог покачал головой:

— Сотрясение мозга и вывих обеих рук. Сами знаете, как иногда бывает трудно припарковаться.

Я вздохнул. Это был выход, но я до него как-то не додумался. Герцог указал мне на место второго пилота:

— Садитесь, старина.

— Я ведь не умею! — запротестовал я, но герцог был непреклонен.

— Ну что вы! Вы в своем костюме идеально подходите на место второго пилота! — заявил он и, когда я устроился в кресле, похлопал меня по плечу: — Ничего, старина, все когда-нибудь бывает в первый раз.

— А кое-что — и вообще в единственный, — пробормотал я обреченно и высморкался.

— Ну-ну, что-то вы совсем расклеились, дружище…

Тут лейтенант вытащил из-за пазухи большую бутылку виски, отвинтил пробку, хлебнул разок, завинтил пробку обратно и сунул бутылку мне:

— На, подержи. Смотри, чтобы не разбилась, — и, помолчав, добавил: — И ничего не трогай.

Когда мы взлетели — под усиливающимся дождем — и прошли сквозь низко висящие тучи, пилот отобрал у меня бутылку, снова хлебнул разок и устроил ее у себя между колен. По-моему, он мне не очень-то доверял. Я, впрочем, тоже не доверял себе, хотя обычно не пил ничего крепче чая из заваривавшегося пятнадцать минут чайного пакетика, и то редко.

Самолет слегка потряхивало, да и шумел он будь здоров, но все было бы не так плохо, если бы герцог не решил развлекать нас анекдотами, перекрикивая пятимоторный шум. У всех анекдотов, которые мне, к несчастью, удалось расслышать, борода была от нас до земли. И больше всего это нервировало нашего лейтенанта (что странно, потому что герцог сидел за моей спиной и я его поэтому слышал лучше, чем кто-либо из находившихся в самолете), но он, надо отдать ему должное, сидел спокойно — до тех пор, пока в его бутылке еще оставалось виски. Потом бутылка опустела, он перешел на какой-то напиток из малюсенькой фляжки, и, только когда и она закончилась, стал проявлять те же самые признаки раздражения, каковые можно было обнаружить у всех, общающихся с герцогом дольше десяти минут. Наконец, ровно через полтора часа после взлета, это случилось.

Пилот встал, буркнул «Я сейчас», подошел к люку, некоторое время стоял там, покачиваясь, словно бы размышляя о чем-то, потом открыл его и с криком «Джеронимо!» выпрыгнул наружу.

Герцог задумчиво посмотрел на меня и спросил:

— Вам тоже показалось, что он был без парашюта?

Я только кивнул, встал, добрел до люка, закрыл его второй раз за утро и вернулся на место, не чувствуя по отношению к лейтенанту ничего, кроме, может быть, некоторой зависти.

— Между прочим, — заметил герцог, посмотрев на часы, — до пункта назначения нам осталось минут десять, не больше. Надо, наверное, как-то снижаться.

— Как? — спросил я.

— Вам виднее, это вы сидите на месте пилота, — ответил герцог. — Ну же, соберитесь, старина.

— Я не умею управлять самолетом, — напомнил я ему.

— Да? А почему же мы не взяли того, кто умеет?

Я повернулся к герцогу и молча указал пальцем в сторону люка, пожалев, что не прихватил с собой какой-нибудь люгер или наган.

— А… Ну да, — спохватился герцог и произнес тем же самым голосом, что давеча по телефону: — Ладно, старина, бросьте, все будет нормально.

В наступившей внезапно тишине голос герцога прозвучал несколько, пожалуй, громковато.

— Что случилось? — нервно спросил он, почему-то обернувшись к секретаршам, как будто они ориентировались в ситуации лучше него.

— Пристегнитесь, — обреченно сказал я, берясь за штурвал.

Конечно, лейтенант Петров сказал, чтобы я ничего не трогал, но вряд ли он узнает…

Люк заклинило. Видимо, в ступоре, в котором я оказался под влиянием поступка пилота, я перетянул вентиль, и открыть его герцог так и не смог. Мне было не до того — я сидел, вцепившись в штурвал мертвой хваткой и таращась остекленевшими глазами перед собой, а Юлечка дрожащими руками пыталась делать мне массаж плеч, но что-то у нее не ладилось. Валечка же только-только стала приходить в себя.

— Видимо, выходить придется через окно, — сказал я.

— Ага, — отозвался герцог.

Он прошел в кабину пилотов и открыл окно, то самое, в котором он торчал два часа тому назад, приветствуя меня на летном поле; затем он высунулся наружу, посмотрел вниз, засунулся обратно и посмотрел на меня, с неодобрением покачивая головой. Потом, так ничего и не сказав, вылез в окно, некоторое время сидел там, свесив ноги, и, наконец, спрыгнул вниз. Раздался громкий плеск. Я отстегнулся и бросился к окну.