Нил Стивенсон - Интерфейс

И вот этот выдубленный временем, бессмертный, загадочный гном стоит перед ее трейлером, окруженный – как наконец до нее дошло – агентами Секретной службы. Она никак не могла сообразить, что ей следует делать – то ли убежать и спрятаться, то ли выйти и поздороваться.

Вскоре он уже стучал в дверь и ей пришлось принять решение. Она заколола волосы на затылке и открыла дверь. Но цепочка осталась на месте, и потому дверь приоткрылась всего лишь на несколько дюймов. Она обнаружила, что смотрит поверх этой цепочки в лицо Калеба Рузвельта Маршалла. Они были примерно одного роста.

– Спокойно, женщина, – сказал он, косясь на цепочку. – Я приехал не для того, чтобы сжечь крест на твоей чертовой лужайке.

Она закрыла дверь, сняла цепочку и открыла ее нараспашку.

– Сенатор Маршалл? – сказала она.

– Элеанор Боксвуд Ричмонд?

– Да.

– Убийца Эрвина Дадли Стренга?

– Ну...

– Самый острый язычок на Западе?

Она рассмеялась.

– Если позволите, я бы хотел кое-что с вами обсудить.

– Входите.

– Вам необязательно приглашать всех, – сказал Маршалл, захлопывая дверь перед носом у агентов.

– Могу я предложить вам что-нибудь выпить? – спросила она.

– Я в состоянии клинической смерти. Все, что мне позволено пить – это непонятные смеси, сваренные фармацевтами. Вы себе такие позволить не можете, а я могу только благодаря гонорарам, – сказал он.

Он говорил как человек, привыкший выступать перед миллионными аудиториями.

– Ну что же, тогда садитесь, где удобно.

– Всякий раз, когда я оказываюсь в сидячем или лежачем положении, мне приходит в голову, что я могу уже и не встать, – сказал он. – Для человека моих лет даже сидение становится опасным. Поэтому я надеюсь, что вы не почувствуете себя неловко, если я останусь стоять.

– Вовсе нет.

Элеанор подтащила высокий барный стул, один из артефактов образа жизни среднего класса, и уселась на него, не потеряв ни дюйма по высоте. Таким образом, они могли продолжать разговаривать лицом к лицу.

– Я знаю, что беседа уже отравлена, поскольку вы считаете меня злобным старикашкой, ненавидящим представителей вашей расы, – сказал сенатор Маршалл.

– Эта мысль приходила мне в голову.

– На самом-то деле я ненавижу всего одну вещь – дерьмо. Я ненавижу дерьмо, потому что вырос на ферме и первые тридцать лет жизни провел, кидая его лопатой. Политикой я занялся главным образом потому, что это кабинетная работа, и я, естественно, воображал, что на ней мне не придется больше кидать лопатой дерьмо. Выяснилось, разумеется, что нет ничего более далекого от истины. В итоге я провел всю жизнь по самые ноздри в дерьме, и постепенно узнал о нем все, и возненавидел его еще сильнее, и теперь ненавижу его больше, чем кто угодно на лике земли.

Так вот, причина, по которой куча негров считает, что я ненавижу их, проста: в расовой политике очень много дерьма, даже больше, чем в других аспектах политики, и когда я реагирую на это дерьмо, им кажется, что я реагирую на них. Но это не так. Я реагирую только на дерьмовую политику. Вроде позитивных действий. Это дерьмо. Но гражданские права – вовсе не дерьмо. Я голосовал за них.

– Я это знаю.

– И все эти разные термины – цветные, негры, черные, афроамериканцы – это тоже дерьмо. Полно желающих придумать для негров новое название, но нет никого, кто хочет по-настоящему им помочь, и это – дерьмо. Истина заключается в том, что все люди заслуживают равного обращения, как говорит чертова Конституция, а все остальное – дерьмо.

– Сенатор, я в курсе, что вы не совсем одномерная личность, и я готова трактовать сомнения в вашу пользу, пока вы у меня в гостях.

– Я на это надеялся. Куча негров ненавидят меня до мозга костей и принимаются прыгать и устраивать протесты, как только я показываюсь на горизонте, но я рассудил, что вы способны видеть более ясно. Знаете, почему?

– Почему?

– Потому что детектор дерьма у вас не хуже моего, а это большая редкость.

– Ну что ж, спасибо, сенатор.

– И вы не боитесь им пользоваться.

– Вообще-то для меня это был довольно необычный поступок. Я была в скверном настроении и не могла мыслить связно.

Ответ явно разочровал сенатора Маршалла и привел его в раздражение.

– Дерьмо! Вы мыслили так связно, как это только возможно. Что вы вообще имеете в виду – не могли мыслить связно?

– Я имею в виду, что меня учили вести себя прилично и дипломатично, и я бы ни за что не нарушила этих правил, не будь я в тот момент на самом краю – в эмоциональном смысле.