— Ой, а я ему запретил своё искусство-то применять, он хотел песню о походе нашем…
— Барду петь запретить? — рассмеялся пышноусый. — Напугал кота котлетой. Ты можешь запрещать, сколько вздумается. А бард не сочинять не может. Да я ему ещё втихаря на затылок капель из твоего серебряного кубка, который ты у дев истинных спёр, помнишь, вот этих капель ему смахнул. Они ж самые капли истины и есть, теперь важнее барда, чем Миролюб, во всём мире не сыщешь… Не волнуйся.
— А что с флейтистом? — спросила Лея. — Раз уж, выходит, он помогал магии в Краю, а мы его под суд…
— А вот за этим я вас и догнал, — признался пышноусый. — Нам с флейтистом, хоть мы и давно знакомы, а не ужиться сейчас никак. И только ты наш спор можешь разрешить.
— Как это, — удивился Иннокентий.
— У флейтиста, видишь, это давняя история, с чего б начать, — подбирал слова пышноусый. — У него отец был… Мы с батькой его знакомцами хорошими считались. В общем, отец обещал в лепёшку разбиться, а моего сына на престол вывести, назло Клариссе, которая его жену сгнобила. Вот флейтист и мучается теперь, вроде батино дело доделать обещал…
— А что ж ты его отца не сберёг? — спросила Лея. — Я ту историю хорошо знаю, как флейтист мальчонкой к бате ходил в ключи свистел, без мамки, без папки остался… Ты-то где был, друг отца?
— Виноват я… — склонил голову пышноусый. — Виноват перед ним… Не знал я…
— Как это ты не знал, — запротестовал Иннокентий. — Ты ж всё знаешь…
— А вот этого не знал, ключник там, старый хрыч, могучий он был, я не знал ничего… В общем, что теперь карманы наружу выворачивать, обиды на свет выставлять. Мне, Кеш, помощь твоя нужна. Мне флейтист-то ничего не сделает, сам понимаешь, меня достать невозможно. Да и я ему ничего не сделаю, он бессмертный тоже… Но вот он мне досаждать будет долго, потому что зарёкся всех королей, кроме тебя, гнобить. А я ещё перед ним виноват, что Миролюба не дал убить, по твоей просьбе, между прочим, не дал. Так что ты тоже у меня в долгу. Так и выходит, я — у флейтиста, ты — у меня.
— Короче, — рассмеялся Иннокентий.
— Скажи ты ему, что ты король, а я наместник, с твоего высочайшего указа…
— Да, пожалуйста, — улыбнулся юноша. — Как только я ему скажу?
— А здесь он, сейчас, у нас тут перемирие небольшое, Гога леща прислал с кухаркой своей новой, вместо Аксиньи она, так мы за чарочкой пока вражду отложили, да и то дело — тётушку старую надо к Гоге домой вернуть, вот везём…
— Гога? — удивился Иннокентий. — Ох, а как же он, про Казимира-то знает?
Пышноусый помотал головой. Иннокентий вздохнул.
— Так ему и надо, — ввернула-таки слово Лея.
— Чудно всё в этой жизни, не знаешь, где тебя и что остановит, — вздохнул Иннокентий. — Мне и Гогу жалко, и королеву эту. Она ведь меня так ждала, планы придумывала, как со мной быть, она ж магию уже сама хотела вернуть, думала, я помогу. А я и помог. Только она не знала, что помощь моя будет в том, что я её смерть приближу. А в остальном всё, как она и желала, магия возвращается. Выходит, если бы не я, она б жила, а я, вот он, ничего со мной не сталося, чешу по тракту к дому… Правду говорят, бойся желаний своих, неровён час они тебя и погубят… Что там с флейтистом?
— Да сейчас, — раздался голос пышноусого из кибитки, ехавшей следом за конным отрядом. — Заснул, подлец. Ну надо ж так, всего делов-то и осталось, что услышать твой указ, эх, ты, вставай давай! Матушка, иди-ка ты прочь отсюда погуляй пока, мне мальца разбудить надобно…
Из кибитки выбралась сухонькая старушка, новая прислуга Георгия.
— Ну, хоть что-нибудь, хоть какая-нибудь малость прошла в этой жизни без сучка и задоринки, что-нибудь произошло просто? Нет, всё с какими-то заковыками и недоделками, ничего просто так, по-людски, — злился Иннокентий.
— Остынь, касатик, — остановилась рядом с ним седая старушка в дорожном пыльном балахоне.
— Да как же тут остынешь, бабушка, иди себе, не трать время на нас, — вежливо ответил ей Иннокентий.
— Просто, касатик, прими то, что по судьбе и не трепыхайся, чего зря тревожиться, если что не по судьбе. Не суждено тебе королём быть — не будешь. А раз судьба твоя — в молодости помереть, так тому и быть…
— Аксинья, — прохрипел, харкая кровью Иннокентий, вздрагивая от очередного удара ножом…
— Судьба, касатик…