Дэвид Геммел - Македонский Лев

— Жизнь здесь будет тебе невыносима, парень! Ты и сам это видишь, так ведь? Твое присутствие пошатнет мораль. А система бараков зиждется на морали — ты это понимаешь, не так ли?

— Да, я понимаю, — ответил Парменион мягче. — Я бы хотел увидеться со Старейшиной Бараков, чтобы обсудить с ним переезд.

— Он не желает с тобой говорить, — сказал Лепид, озадаченный резкой переменой в Парменионе, но неспособный выяснить ее истинную причину.

— Его желания ничего не значат. Если он не захочет видеть меня, то я останусь тут. Так ему и передай, Лепид! — и Парменион ушел, не говоря больше ни слова.

Тем же вечером его вызвали в покои Старейшины. Старик даже не поднял взгляда от своего стола, когда вошел Парменион. — Давай-ка быстро, — проворчал он. Потом услышал скрип ножки стула по полу, и поднял ошарашенный взгляд на Пармениона, который сел прямо напротив него. — Ты чего это делаешь? — спросил он.

— Торгуюсь, командир, — ответил Парменион, поймав на себе пристальный взгляд старика. — Хочешь, чтобы я убрался отсюда? Я и рад бы уйти. Но тут встает вопрос о возмещении моих убытков. Три дня назад я уплатил этим баракам более ста сорока драхм. Моя мать продала одну треть нашего земельного надела, чтобы получить эти деньги.

— Это не моя печаль, — сказал старик.

— Тем не менее, твоя, — ответил ему Парменион. — Поскольку я уже заплатил, то я остаюсь. У тебя нет права требовать от меня ухода. Я не нарушил правил.

— Нарушил…? Ты убил мальчишку! — прорычал старик, поднимаясь на ноги.

— По версии эфоров, это не так, — тихо ответил Парменион. — Теперь, если желаешь, чтобы я ушел, заплати мне двести драхм. Это достаточно ясно для тебя… господин?

Почти минуту Старейшина смотрел на Пармениона с багровым лицом. Потом улыбнулся и успокоился. — Так-так, македонская кровь начинает себя проявлять. В той стране нет мужика, который не продал бы овцу своей же собственной жене. Очень хорошо, простолюдин, я дам тебе твои две сотни — коли это тебя устроит. Можешь продолжать занятия в любых бараках, но когда достигнешь Мужества, никто не захочет принять тебя ни в одном из Воинских Залов. Тебе никогда не быть спартанцем, Парменион. Никогда!

Юноша усмехнулся. — Ты считаешь это оскорблением? Я — нет. Я знаю, кто я такой, командир, и знаю также, кто ты такой. Буду признателен, если деньги доставят ко мне домой до заката.

Парменион встал и поклонился.

Через час он стоял перед другим стариком, со свирепыми глазами и неумолимо сжатыми губами. Откинувшись в кресле, Агенор сомкнул руки за своей лысой головой и осмотрел молодого человека. — Мне не нужно здесь смертей, — заметил офицер.

— Мне тоже, господин.

— Но мне нужны бойцы — и ребята с головой на плечах. Как я понял, ты неплохо бегаешь?

— Да, господин.

— Хорошо. Найди себе кровать в западной казарме, а потом доложись Солону на учебной площадке. — Когда Парменион собрался идти, мужчина встал и оттянул его обратно. — Лепид хорошо отзывается о тебе, парень. Он говорит, тебе нелегко пришлось за время учебы, но ты достойно выдержал все испытания. Знай, что здесь о тебе будут судить только по тому, что мы видим — а не по тому, что слышали.

— Это всё, чего я прошу, господин. Благодарю.

Парменион вскинул свой сверток с одеялом на плечо и зашагал к западному крылу. Из всех оставленных кроватей только на двух были одеяла. Парменион выбрал незанятую кровать подальше от двери и прилег. Некоторое время он смотрел за пылинками, кружащими в снопах солнечного света, сочащегося сквозь сломанную ставню. Потом закрыл глаза.

Рука тронула его плечо, и он тут же проснулся. В небе сияли звезды, и комната заполнялась ребятами. Он посмотрел на парня, который до него дотронулся.

Это был Гермий.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Парменион, вскочив на ноги и обняв друга.

— Я перевелся сюда этим утром, — ответил Гермий. — Не хотел, чтобы ты чувствовал себя одиноко.

Парменион был искренне тронут. Бараки Ликурга были местом, куда богачи отправляли своих отпрысков; оно было для элитных спартиатов. Парменион был единственным бедняком, принятым туда — так как он был сыном героя, часть его образования оплачивалась лохосом его отца. Для Гермия покинуть элиту, чтобы присоединится к Менелаю, к самым маленьким баракам в Спарте, было чем-то невероятным, что Парменион понимал с большим трудом. — Тебе не надо было этого делать, друг мой. Но я рад, что ты это сделал. Ты даже не представляешь, как рад.

— Это новое начало, Савра. Возможность забыть о прошлом.