Алексей Евтушенко - Сдвиг

Изя отпил еще чаю и откинулся в кресле. Чай был невкусный, срок его годности вышел давным-давно. Но другого не было, а чаю хотелось. Поэтому пили тот, что есть. И вроде даже как-то привыкли. Да что чай. Здесь у всего вышел срок годности. Включая их самих. Но Таня права, раскисать – последнее дело. Dum spíro, spéro, как говорили древние. Пока дышу, надеюсь.

Он встал с кресла и сел рядом с ней на старый (какой же еще!) диванчик. Обнял, погладил по волосам. Поцеловал в один глаз, потом в другой.

– Я люблю тебя, – сказал.

– И я тебя люблю. – Она улыбнулась. Как всегда, от улыбки ее лицо словно озарилось изнутри светом и разом помолодело лет на тридцать. Ну ладно, на двадцать.

– Мне нужно выйти на поверхность, – неожиданно для самого себя произнес Френкель, хотя до этого собирался подвести ее к этой новости постепенно.

Глаза Тани потемнели. Это была какая-то удивительная загадка природы, которой он не уставал поражаться – цвет ее глаз. Он менялся в зависимости от настроения хозяйки. От ярко-голубого, когда Таня была весела, озорна и переполнена радости жизни, до темно-серо-стального, когда гневалась, боялась или сильно тревожилась. Однажды Изя видел, как ее глаза стали почти черными. В тот день умер их единственный сын Марк, Марек, Маричек, рожденный здесь, в ПЛКОНе (Подземный лабораторный комплекс особого назначения), который они, а когда-то и те, кто скрылся здесь вместе с ними, называли попросту Балкон. Во-первых, это было созвучно аббревиатуре ПЛКОН. А во-вторых, частично соответствовало истине, поскольку располагался Балкон на глубине двух километров вокруг шахты БТП – большой тахионной пушки, с помощью которой, как до сих пор надеялся Изя Френкель, им все-таки удалось отправить в шестьдесят восьмой год группу майора Шадрина. Диаметр шахты составлял ровно сто два метра, а глубина достигала трех километров четырехсот метров. Таким образом, если пробраться одним из технических тоннелей до жерла пушки и спрыгнуть вниз, то лететь будешь целый километр и еще четыреста метров. Чистый Балкон для самоубийц. К слову, один из обитателей Балкона так и сделал лет двадцать пять назад – шагнул в шахту из технического люка, не выдержала психика. Френкель ждал, когда Таня спросит, зачем ему на поверхность, но она молчала. Смотрела на него темно-серым невыносимым взглядом – и все.

– Тань, хватит, а? – попросил он. – Я же не просто от нечего делать прогуляться хочу. Нужно континуум-датчики проверить. – Он помолчал. – Это необходимо, Лютик.

Фамилия Тани была Лютая, и Френкель иногда, в особо чувственные минуты, называл ее так.

Татьяна продолжала хранить молчание, хотя ее глаза чуть посветлели. Совсем немного, но вполне достаточно, чтобы Изя заметил.

– Понимаешь, судя по тем данным, которые я наблюдаю последние три дня, происходит одно из двух. Либо датчики накрылись, либо… – он сделал паузу, не решаясь сразу сказать, – либо я таки оказался прав, и Реальности сблизились настолько, что начали пересекаться.

– Ты же говорил, что это возможно лишь в теории?

– Слова «лишь» не было.

– Было. Могу запись прокрутить.

– Ошибаются все, даже я.

– Погоди, дай сообразить. – Таня замолчала.

Френкель ждал.

Когда-то совсем молоденькой девушкой Таня Лютая пришла лаборанткой в институт, где работал тоже молодой и чертовски талантливый ученый Исаак Френкель. Они трудились в разных лабораториях и могли видеться только в институтской столовой, на общих собраниях и празднованиях. Первое мая, Седьмое ноября, Новый год. Видеться-то виделись, но Френкель, по уши погруженный в свои тахионы и возможность прыжка в прошлое, не обращал ни малейшего внимания на лаборантку Татьяну Лютую. Мало ли лаборанток на свете. Пусть и симпатичных. К тому же тогда у него крутилась бешеная любовь с одной модной московской поэтессой, которая оттягивала на себя столько времени и сил, что еще чуть-чуть, и это начало бы сказываться на работе. И тут как раз во время стендовых испытаний малой модели тахионной пушки навернулся фазовый магнитный синхронизатор. Обычное, казалось бы, дело. Но на институтском складе запасного не оказалось, а завод-изготовитель индифферентно сообщил, что может поставить новый не ранее чем через неделю. Над испытаниями натурально нависла угроза срыва, поскольку график пользования институтским стендом был составлен на год вперед, и никто не уступил бы молодому и дьявольски талантливому еврею и доктору наук Френкелю ни дня. В основном по двум первым причинам.