Роберт Бюттнер - Удел сироты

Как или иначе, но воротничок форменной блузки класса-А у Пигалицы был застегнут. Она одела штаны, а не юбку, а волосы ее прикрывал берет.

– Она помогла создать тебе этот образ? – спросил я Пигалицу, кивнув в сторону Твай.

– Лейтенант Муншара-Мецгер не нуждалась в моей помощи, – Твай наклонилась вперед и встряхнула с моего ворота часть порошка, который я просыпал.

Лейтенант? Я покосился на воротничок Пигалицы. Изменения были очевидны, только я их сразу не заметил.

– Тебе вернули лейтенантские нашивки!

Когда Пигалица служила в египетской армии, она находилась в офицерском чине. Все добровольцы вроде нас отказывались от званий и принимали понижение в звании как условие приема в Экспедиционные силы Ганимеда.

Минчикен потерла свою медь на воротнике большим пальцем и улыбнулась.

– Как бы то ни было, Египет до сих пор мусульманская страна, – встряла Твай.

По крайней мере, Твай не заставила Пигалицу одевать мешок с дырками для глаз. И то хорошо.

– Она должна быть на высоте, – продолжала Твай. – Но если она окажется ниже в чине, чем был отец ребенка, мы можем не договориться с исламскими фундаменталистами.

Я посмотрел на Твай, которая набросила себе на волосы черный шарфик.

– А почему бы вам самой не вести эти переговоры. По-моему мы уболтаете кого угодно.

Твай сморщила носик.

– Мусульманский мир не станет слушать еврейскую девушку.

У меня от удивления брови поползли на лоб. Я и не подозревал, что темноглазая Руфь Твай – еврейка. Я прожил с Ари Клейном бок о бок больше двух лет, и меня никогда не заботило то, что он – еврей. Расизм – еще одна причина, по которой я не хотел заниматься политикой.

Я сохранил свои звезды ради PR, а не потому, что я реально собирался занимать такой пост. Я поддерживал все политические уловки Твай, словно Макиавелли, даже не зная в чем там дело. Однако факт, что я до сих пор в своем звании успокаивал меня. Может быть, в каждом из нас сокрыт маленький исламский фундаменталист.

– Стюарт, пожалуйста, приготовьте кабину к старту, – пропел интерком.

Моторы взревели, и кабина стала вибрировать. Уди посмотрел на меня выпучив глаза. Губы малыша дрожали.

Я улыбнулся ему.

– Все в порядке.

Уди нахмурился.

– Мы в безопасности, – уверил я его и погладил по голове.

Он улыбнулся в ответ, а потом весь сжался, когда мы рванули вверх, взлетая.

Я повернулся к иллюминатору, и стал разглядывать пятно Флориды. Рядом со мной, подражал реву машин Уди. Его щеки раздулись. Я вновь обнял его. Если я говорю кому-то, что он в безопасности, этот человек должен мне верить. Так должно быть. Разве нет?

Ускорение вжало меня в подушки кресла, и Уди сам сжал мою руку, когда ракетный двигатель, установленный под фюзеляжем самолета понес нас ввысь и вдаль над Атлантикой.

Ракетные двигатели разгоняли самолет до сверхзвуковой скорости.

Самолет подпрыгнул, словно автобус, на всей скорости налетевший на кочку. Уди еще крепче вцепился в мою руку.

Потом откуда-то с потолка донесся голос пилота:

– Не волнуйтесь это был запланированный толчок. Он случается всегда при отключении реактивного двигателя. Через минуту вы почувствует, как мы войдем в воздушную волну, которая сейчас движется перед нами. Как только мы «оседлаем» эту волну, вы сможете свободно перемещаться по салону. И если говорить точно, то к тому времени мы будем уже в трехстах километрах к востоку от побережья Флориды.

Я посмотрел на свои наручные часы и присвистнул. Мы летели всего пару минут. И мы еще не набрали полной скорости.

Я вновь повернулся к иллюминатору. Голова у меня была по-прежнему тяжелой как от ускорения, так и от последствий пьянки, случившейся накануне. Под нами клубился вялый туман атмосферной пыли – последствие удара слизней . Впереди горизонт закруглялся. Небо было цвета индиго. Я не вернулся в космос, но находился рядом с ним.

Стюард поспешно предложил нам закуски. Твай покачала пальцем и тут же всучила мне протеиновую палочку. Однако в этот раз ей не о чем было беспокоиться. После утренней поездки в лимузине, ускорения в несколько «g» и вчерашних возлияний, у меня не было никакого желания питаться. Мне казалось, что я больше никогда не буду есть.

Только стюард убрал апельсиновые корки за Уди, как ускорение вновь навалилось на меня. К этому времени, начал действовать тейлинол. Сахара распростерлась под нами, словно персидский ковер, покрытый дюнами-морщинками. Но только он был монохромно охровым.