Журналист утомленно прикрыл глаза.
– Не думаю. Хотя бывало и такое.
Гудерлинк порылся в сумке и вынул свой любимый свитер из мягкой пестрой шерсти.
– Прежде чем начнешь дремать, Франк, тебе нужно переодеться. Не ходить же с отрезанным рукавом! Давай помогу.
***
Гудерлинк и сам не прочь был бы отдохнуть. Сейчас, когда напряжение спало, он снова чувствовал боль в ушибленных руках и ногах, бока ныли, а кожа под дезинфицирующей маской зудела и саднила. Кроме того, он был уверен, что у него поднимается температура, но доставать термометр не стал. На самом деле, его гораздо больше волновал Франк – и в смысле телесного здоровья, и в смысле душевной нормы. Писатель все пытался вырваться из липких объятий происходящего и посмотреть на все отрешенно, как бы со стороны. Он чем дальше, тем меньше хотел принимать правила игры, в которую оказался втянут, но бросить Франка одного не мог. Это казалось ему самому несколько странным, потому что до нынешнего вечера их с Алсвейгом отношения трудно было по-настоящему назвать близкой дружбой. Они познакомились десять лет назад в Швейцарии, где произошло ужасное крушение поезда. Предполагалось, что это был теракт. Гудерлинк тогда ощущал себя заново родившимся: он сам собирался ехать этим поездом, а спасло его только то, что человек, с которым ему необходимо было встретиться по поводу издания очередной книги, безбожно его задержал. Писатель мчался на вокзал, внутренне проклиная партнера, и проклинал его вдвое яростнее еще полчаса после отхода состава – пока не узнал о крушении. Когда узнал и услышал о предполагаемом количестве жертв, то опустился на мягкую скамью в зале ожидания и заплакал.
– Там был кто-то из ваших родных? – услышал он над собой участливый голос.
– Нет… нет… Это я… я должен был ехать этим поездом!
По лицу незнакомца, задавшего вопрос, промелькнула какая-то тень.
– Надо же… Я тоже. Значит, мы еще зачем-то нужны на этой земле, – мягко сказал он, присаживаясь рядом. Это и был Алсвейг.
Следующим совпадением оказалось то, что они из одного города. И вот уже десять лет они встречались по пятницам в небольшом кафе на углу, играли в шахматы, разговаривали о вещах то важных, то не слишком значительных. Они нравились друг другу, хотя были слишком разными, а может быть, как раз поэтому. Гудерлинк вскоре стал замечать, что главные герои книг, которые он писал в эти годы, все меньше напоминают его самого, все больше – Алсвейга… И то сказать, военный журналист, – подтянутый, решительный, подвижный, – гораздо больше подходил на роль героя, чем сам Гудерлинк с его рыхлостью, рассеянностью и привычкой потакать своим многочисленным слабостям. Мог ли он тогда думать, что однажды окажется на пару с раненным Алсвейгом в этом купе, в поезде, мчащемся сквозь вечную подземную ночь, и в руках у них будет нечто, способное изменить судьбу человечества!
Правда, сейчас, когда Алсвейг спал и влияние его на Гудерлинка, казалось, ослабело, писатель все больше сомневался в том, что ген Истины действительно существует и может чему-то помочь. К тому же, время стремительно утекало сквозь пальцы. Они были в пути уже почти четыре часа, а продвинулись так мало…
На табло над дверью в купе сменялись названия остановок. Писатель сидел в вагоне поезда, летящего во тьме, и чувствовал себя ребенком, впервые попавшим на чердак и заблудившимся в потемках. Ему вспомнилось, как в юности на одном таком чердаке – в доме, обреченном на снос, – он нашел коробки со старыми книгами. Не кассетами или дисками, а именно книгами в гибких или твердых переплетах, с наивными картинками, с тысячами, миллионами букв-паучков. Тексты совсем не походили на динамичные сценарии, какие приходилось сочинять ему для нынешних психоэлектронных изданий, а представляли собой обстоятельные повествования с описаниями пейзажей и разъяснениями, что именно герой почувствовал в тот или иной момент. И сейчас, думая обо всем этом, Гудерлинк не мог восстановить в памяти, о чем именно он тогда читал, но очень хорошо помнил щемящее чувство недоумения. Со страниц почти каждой книги на него веяло страстным желанием сделать мир светлее, верой в то, что через пятьдесят, сто, двести лет люди изменятся к лучшему и будут жить счастливее. Он не мог понять, почему же, вопреки этому желанию, так не случается, а происходит с точностью до наоборот. Когда-то этот вопрос мучил Гудерлинка, потом писатель про него забыл, а сейчас вдруг эта прошлая мука вернулась и на несколько минут захлестнула его с головой. Гудерлинк сидел в полном отчаянии на мягком кожаном диване купе и задыхался от собственного бессилия…
Читать дальше