Николай Симонов - Миллениум

— Мы вас поздравляем, но вынуждены огорчить: мы — сумасшедшие. Я — Заратустра, а мой товарищ по несчастью — Фридрих Карлович Ницше, — на полном серьезе сообщил молодой человек азиатской внешности.

— Где Ницше? — удивился Павлов.

— Я — Ницше, — сказал Сапрыкин и поспешил уточнить: Прозвище у меня такое.

Молодой человек, назвавшийся Заратустрой, отложил в сторону бумажный конус, встал со своей койки, подошел к Павлову и протянул правую руку, желая скрепить знакомство мужским рукопожатием.

Павлов с опаской пожал протянутую ему руку, и, не отдавая себе отчета, представился:

— Тезей-хан. Старший сын императора джурджени Агесилай-хана IV, царь независимого городского поселения Эльдорадо.

Тут до Павлова дошло, что, возможно, он не прав, в смысле идентичности, и спросил у своих новых знакомых, где он мог бы посмотреться в зеркало. Сапрыкин, он же — Ницше, показал ему на дверь в туалет.

В зеркале, которое висело над раковиной, к его неописуемой радости отразилось его собственное лицо, правда, немного помятое и заросшее щетиной. На вид ему можно было дать лет 30–35, а может быть и меньше. Из этого следовало, что его существование в облике Тибула Храброго из племени орландов и Тезей-хана из семьи императора джурджени осталось в прошлом. Или это было иллюзией, в которой он, страшно поверить, пребывал двенадцать лет под воздействием гипноза? Или не гипноза, а, например, сильнодействующего наркотика? Только от этой мысли можно было сразу свихнуться, но Павлов взял себя в руки. Вернувшись в палату, он заметил в изголовии своей койки, развешенные постиранные трусы, майку и полотенце и спросил соседа Сапрыкина, его ли это вещи. Получив утвердительный ответ, он решил помыться и сменить нижнее белье.

Приняв холодный душ, он почувствовал прилив сил, успокоился и пришел к выводу, что ему следует немедленно заявить о себе, сегодня же связаться с родственниками, а завтра с утра позвонить на работу и своему куратору из КГБ, разыскать через него Светлану Викторовну Оленину и капитана госбезопасности Цибикова. Он также подумал о том, что в самое ближайшее время неплохо было бы съездить в Новосибирск и навестить своих старых знакомых: Мерцалова, Фишмана и Ларису Николаевну Селезневу.

По окончанию водных процедур Павлов деловито прошелся по палате, заглянул в забитое гвоздями окно с видом на пустынный внутренний дворик с чахлыми деревцами и цветочными клумбами, подергал за ручку входной двери и убедился в том, что она заперта с внешней стороны. Затем он попытался разглядеть, что находится за тонированным стеклом большого оконного проема, выходящего в коридор, но ничего не увидел. Все это подтверждало, что он, скорее всего, находится в специализированном медицинском учреждении закрытого типа. Он прилег на свою койку и закрыл глаза, вспоминая тот злосчастный день, когда он пришел в гости к Аркадию Моисеевичу Фишману.

— Извините, вы из какого времени к нам пожаловали? — прервал его раздумья сосед, называющий себя Заратустрой.

— Не знаю. Времени не было. Дату отбытия помню хорошо: 17 мая 1978 года, — простодушно признался Павлов и только тут спохватился, понимая, что в его удивительные перемещения в пространстве и во времени никто не поверит, даже если он начнет изъясняться на языке джурджени, или по-орландски. Никаких других доказательств, кроме знания уймы языков, он предоставить не мог.

В этот момент входная дверь отворилась, и пожилая нянечка, вкатила в палату никелированную тележку с ужином: витаминные салаты, гуляш с гречкой и чай в подстаканниках. Следом за ней вошел молодой санитар, чтобы наблюдать за тем, как пациенты принимают пищу.

Гостеприимные соседи пригласили Павлова к обеденному столу, и ему пришлось с отвращением заталкивать в рот пищу, от которой он давно отвык. Не так представлял он себе свое возвращение в XX век. Шутка ли! Он, вполне возможно, преодолел ноль-пространство и гиперверемя, побывал в далеком прошлом или неопределенном будущем, прошел через суровые испытания и пережил опасные приключения. По идее, он должен находиться в центре всеобщего внимания, как космонавт, впервые высадившийся на Марсе. Про него должны писать в газетах и показывать его по телевиденью. Ученые всего мира должны с нетерпением ждать своей очереди, чтобы услышать от него поразительные известия о Байкале, превратившемся в соленое море, об Уральских горах, вздыбившихся выше Гималаев, о пропавшей планете Венере и так далее. И, вот, вместо заслуженного триумфа, он — в сумасшедшем доме в одной палате с какими-то чудиками, называющими себя Ницше и Заратустра.