Николай Симонов - Миллениум

Возгласы восхищения и удивления вырвались у путешественников при ее виде. Дарья и Ефросинья в знак уважения опустились перед Цирцеей на колени. Воины сложили на землю свое оружие, кротко скрестили руки на груди и со смирением склонили головы. Деметрис, подойдя к Цирцее, хотел было ее обнять, но она от него отстранилась, сказав на известном им обоим языке, буквально, следующее:

— Подожди пару минут. Мне надо сбросить с себя энергию, иначе ты получишь от меня удар силою, примерно, 1 ампер.

— Урсула, да ты ли это? Как ты смогла так хорошо сохраниться? Ведь тебе в этом году должно исполниться 100 лет!? — удивлялся Деметрис.

— Вообще-то девяносто девять. Но это — я. Можешь не сомневаться! А теперь, когда посох забрал энергию, позволь мне обнять тебя и прижаться к твоей груди. О, мой единственный и самый любимый человек! — воскликнула Урсула-Цирцея и, прижавшись к нему, заплакала.

Слабый удар тока Деметрис все же от нее получил, но, почувствовав, не испугался. За годы, прожитые рядом с ней на острове Кипрос, она "стреляла" в него электричеством и посильнее. Так, обнявшись, они простояли пару минут, а затем владычица острова, спохватившись, пригласила Деметриса и его спутников пройти в дом.

— Можно мы останемся за оградой? — робко попросил Дорофей, когда Деметрис объяснил илинойцам, что хозяйка дома приглашает их в свои апартаменты.

— Ладно, пусть обвыкнутся, — согласилась Урсула-Цирцея и поинтересовалась: А кто этот милый мальчик, который так похожий на моего брата Медвежонка?

— Его, как и его покойного отца, который приходился мне внуком, зовут Авесалом. Ему 12 лет. Он сирота. Медвежонку он приходится внуком, а тебе, соответственно, внучатым племянником, — объяснил Деметрис, и, чтобы продолжить тему родственных отношений, представил Дарью и Ефросинью: А эти две юные особы — мои младшие дочери. В общем, считай, что они — твои сестры.

— Очень рада, сестрички, что вы меня навестили, и, поскольку слуг в своем доме я не держу, прошу вас помочь мне приготовить ужин на 10 персон, — попросила Урсула-Церера юных илиноек, едва пришедших в себя и обретших дар речи.

Чувства Дарьи и Ефросиньи понять было легко. Еще бы! Они, воочию, убедились в том, что их благородный отец, которого они, естественно, любили и уважали, — родитель великой волшебницы Цирцеи. Следовательно, донимавшие их с рождения слухи и сплетни о том, что Деметрис — сын Аполлона, оказались не беспочвенны! Это было так приятно и неожиданно, что они, не сговариваясь, попытались украдкой коснуться края одежды своей богоподобной сестры, когда она от них отвернулась.

— Осторожно! — хотел предупредить их Деметрис, но было уже поздно: сноп голубых искр и чувствительный электрический удар стал расплатой за их любопытство.

— Torpedo marmorata! — выругалась Урсула-Цирцея по-латыни, и попросила Дарью и Ефросинью, когда они пришли в себя от испуга, не дотрагиваться до нее без ее разрешения.

Из съестных припасов в доме Урсулы-Цирцеи в изобилии наличествовали разнообразные фрукты, плоды хлебного дерева, мед и виноградные вина. Для насыщения мужских желудков этого было недостаточно, и Деметрис приказал воинам отправляться на охоту за гусями, утками и осетрами. Своему правнуку он приказал набрать на мелководье устриц и нарезать морской капусты. Пока Дарья и Ефросинья расставляли и накрывали во дворе столы, Деметрис и Урсула-Цирцея обошли дом, поднялись на второй этаж, а затем направились в беседку, увитую виноградом.

— Удивительно! Прошло сто лет, а в доме ничего не изменилось! — радовался и удивлялся Деметрис.

— Я верила в то, что ты вернешься, и старалась, как могла, поддерживать в доме порядок и уют, — в словах Урсулы-Цирцеи чувствовались печаль и уныние.

— За все это время я несколько раз посылал тебе письма, но с моими гонцами ты не передала мне даже крохотной записки. Последнего же гонца ты, на глазах свидетелей, превратила в козла. Это правда? — в словах Деметриса чувствовались обида и раздражение.

— Извини, с последним гонцом и правду получилось нехорошо. Но он сам в этом виноват. Зачем он стал ко мне приставать? — оправдывалась она.

Они замолчали, но не потому, что им нечего было друг другу сказать, а потому, что, ни один из них, не готов был начать разговор на печальную для них тему. Наконец, Урсула-Цирцея не выдержала и осторожно спросила:

— Твоя кругосветная экспедиция, которая затянулась на двенадцать лет, имела еще какую-то цель, кроме географии?