Николай Симонов - Миллениум

— Снотворное "Тысяча и одна ночь". Она вколола мне препарат лечебного сна…,- догадался он, вспомнив название лекарства и первые ощущения, которые появляются после его приема.

— Спокойной ночи, отец, — прошептала Урсула и подошла к маленькому дивану, на котором, накрывшись одеялом из птичьего пуха, беспокойно ерзал Авесалом. Она осветила его фонариком, который горел в ее руке сам по себе без помощи какой-либо батарейки. Да и сама она светилась в темноте, словно фосфоресцирующая медуза.

— Ты почему не спишь? — спросила она его на языке, на котором только что разговаривала с его прадедом.

— Деда не помрет? — всхлипнул мальчик, удивив Урсулу знанием "лингва фортран".

— Пока я жива, он не умрет, — уверенно заявила она.

— А где вы будете спать? Мы, наверное, заняли ваши спальные места, — озабоченно поинтересовался Авесалом.

— Увы, малыш, в последние годы мне что-то не спится. Если нет шторма, я заплываю в море, и подолгу, иногда до рассвета, раскачиваюсь на волнах. Иногда ко мне подплывают дельфины, и я сажусь к кому-нибудь из них на спину, и они катают меня вокруг моего острова. Дельфины, если ты знаешь, тоже никогда не спят, — иначе бы они захлебнулись…,- раскрыла она некоторые подробности своей одинокой жизни.

— Здорово! Как бы я хотел прокатиться верхом на дельфине! — воскликнул Авесалом.

— Так в чем же дело! Пошли! Я попрошу Цви-Цви — самую смирную из знакомых мне дельфиних, чтобы она тебя покатала. Она даже накормит тебя своим молоком, которое вкуснее, чем коровьи сливки, — предложила она, а затем быстро подошла к окну, из которого открывался вид на море, и распахнула его.

В помещение ворвался свежий воздух, насыщенный запахом моря, и Авесалом явственно услышал вместе с шумом прибоя щелчки и пересвисты подплывающей к бухте стаи дельфинов.

II

— Дмитрий Васильевич! Проснитесь, беда! — вывел Павлова из глубокого сна чей-то встревоженный голос.

Павлов открыл глаза и его, как током шарахнуло. Он увидел себя лежащим на койке в больничной палате. Над ним склонился незнакомый молодой человек славянской внешности, в такой же, как и у него, мятой и застиранной пижаме.

— Ты кто? — испуганно спросил его Павлов.

— Я — Женя Сапрыкин. Ваш сосед по "палате N6". Битый час вас тормошу и не могу разбудить. Дона Аурелио санитары, ничего не объясняя, куда-то забрали вместе с вещами. Он только успел мне сказать, как вернуть вашу точку сборки на прежнее место, — волнуясь, сообщил молодой человек.

— Где я? — жалобно спросил Павлов, пропустив мимо ушей упоминание о каком-то "Аврелии" и "точке сброса". Последнее, что он успел запомнить, это — прощание с Березкой, полет сквозь черную бездну, падение на рельсы, огни и шум приближающегося поезда, скрежет тормозов, удар, отбросивший его на несколько метров в сторону насыпи, и провал в памяти…

— Однако, как вас торкнуло! — услышал он чей-то голос и, обернувшись, увидел еще одного незнакомого молодого человека, но уже азиатской внешности, — то ли таджик, то ли узбек. Незнакомец сидел на кровати и подбрасывал и ловил, как мячик, бумажный конус. На нем был синий хлопчатобумажный халат с белыми звездами, а на голове тюбетейка.

— Какое сегодня число, месяц и год? — взмолился Павлов.

— Двадцать второе июня тысяча девятьсот девяностого года, — сообщил незнакомец, назвавший себя Сапрыкиным.

— Солнцеворот! Вот оно что! И все же, где я? В Москве, Новосибирске, на том свете? — воскликнул Павлов, радуясь тому, что он жив и даже не покалечен, и находится в больнице, а не в таежной глуши в дебрях исторических времен.

— Я, кажется, все понял! Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, — торопливо заговорил молодой человек, представившийся Сапрыкиным, и, понизив голос до шепота, сообщил: Вы в Москве в Институте судебно-медицинской экспертизы имени Сербского.

— Боже ты мой! Неужели я что-то натворил? — с ужасом подумал Павлов и на всякий случай спросил: Давно?

— Всего лишь пятый день. Вас освидетельствуют на наличие шизофрении, и я советую вам не рассказывать никому, и особенно врачам, о том, где вы были и что вы делали до того, как я вас разбудил, — участливо посоветовал Сапрыкин.

— Я заблудился во времени…,- начал было рассказывать о себе Павлов, но осекся, заметив, что, разбудивший его молодой человек делает ему знак, приложив указательный палец к губам.

— Я не сумасшедший! — в отчаянии хотел закричать Павлов, и, вдруг, почувствовал, что горло его перехватил спазм.

— Я не сумасшедший, — тихо сказал он, перейдя на шепот.