Олаф Степлдон - Странный Джон

В конце он от усталости едва мог поднять руки, покрытые кровавыми мозолями. Но подвиг свершился. Охотники всех веков приветствовали его, ибо он сумел совершить то, что никому из них не удавалось. Он, ребенок, голым ушел в дикие горы и завоевал их. Ангелы в небесах улыбались ему и звали его к высшей цели.

Жизнь Джона с этого момента совершенно изменилась. Ему стало достаточно просто обеспечивать себя пропитанием и всем необходимым для комфортной жизни. Он устанавливал ловушки и охотился с луком, собирал травы и ягоды. Но все это стало обычными занятиями, которыми он был способен заниматься, уделяя б о льшую часть своего внимания тем странным и беспокоившим его изменениям, что происходили внутри его сознания.

Мне, конечно же, не удастся предоставить полноценный отчет о духовной стороне жизни Джона в дикой природе. И все же, совсем оставлять ее в стороне — это то же самое, что пытаться игнорировать те черты в его характере, что являлись определяющими. Я должен по крайней мере попытаться записать столько, сколько я сам способен был понять, так как мне кажется, этот рассказ может быть интересен и представителям моего вида. И если я на самом деле неверно понял все, что Джон рассказывал мне, даже мое непонимание принесло мне настоящее просветление.

В какой-то момент Джон почувствовал особый вкус к искусству. Он «пел с водопадом». Он изготовил для себя пан-флейту и играл на ней, используя какой-то свой загадочный музыкальный строй. Он наигрывал странные мотивы, гуляя по берегам озер, по лесам, по вершинам гор и сидя у себя в пещере. Он украшал свои инструменты резьбой, углы и завитки которой соответствовали их форме и предназначению. На кусках кости и камня он символически изображал историю своих похождений, сцены ловли птиц и рыб, охоту на оленя. Он изобрел странные формы, которые кратко излагали ему трагедию Homo Sapiens и предсказывали появление его собственного рода. Одновременно он позволял восприятию окружавших его форм проникать глубоко в его разум, впитывая очертания пустошей и скал. От всего сердца он благодарил все эти едва заметные связи с материальным миром, в которых он находил то же духовное обновление, что порой находим и мы, но лишь неясно и с неохотой. Так же он находил бесконечное и бесконечно поразительно утешение и просветление в красоте животных и птиц, на которых охотился, красоту, обозначавшую себя в их способностях и слабостях, жизненной силе и бездумии. Животные формы в таком восприятии, как мне кажется, трогали его гораздо глубже, чем я могу передать. Так, убитый и разделанный им олень, части тела которого он теперь ежедневно использовал, стал для него неким символом со сложным и глубоким смыслом, который я могу лишь смутно угадывать, и даже не стану пытаться описывать. Я помню, что Джон воскликнул: «Как я понимал его и восхищался им! Его смерть стала венцом его жизни!»

Это замечание, думается мне, обозначало так же новое просветление, которое Джон получал, понимая все лучше связь между Homo Sapiens , им самим и всеми живыми существами. Истинную природу этого понимания я нахожу недоступной для моего восприятия и изредка могу приметить лишь некоторые ее смутные отражения, о которых чувствую себя обязанным написать.

Не стоит забывать, что даже в раннем детстве Джон относился достаточно бесстрастно к испытываемым им страданиям, и умел даже находить в них некое странное удовлетворение. Теперь, вспоминая об этом, он сказал: «Я всегда ясно мог почувствовать реальность моей боли или печали, даже если сами по себе они были мне неприятны. Но теперь я оказался лицом к лицу с чем-то куда более ужасным, не вписывающимся в прежний мой опыт. Прежде мои неприятности были отдельными потрясениями и временными неудачами, но теперь я видел все свое будущее более ясным, чем я мог прежде себе представить, и, одновременно, болезненно разочаровывающим. Видишь ли, к тому времени я отлично понимал, что являюсь уникальным созданием, куда более разумным, чем остальные люди. Я учился понимать себя все лучше, обнаруживал в себе новые невероятные способности. И, одновременно, я начал осознавать, что противостою расе варваров, которые никогда не смирятся с существованием мне подобных и рано или поздно уничтожат меня своей огромной массой. Я постарался уверить себя, что все это на самом деле не имело значения, а я сам был всего лишь самовлюбленным микробом, устраивающим шум из ничего. Но что-то во мне взбунтовалось, утверждая, что даже если я сам ничего не стою, то, что я могу сделать : красота, которую я могу принести в мир, восхваление, которое я лишь начинал понимать — все это, несомненно, стоило многого, и я обязан был довести свою работу до конца. И я понял, что конца моей работе не будет, что те великолепные качества, нести которые было моей обязанностью, никогда не придут в мир. И это было самой ужасной мукой, не известной прежде моему незрелому разуму».