Олаф Степлдон - Странный Джон

Наступила тишина. МакУист повернулся к нам и посмотрел на Нортона каким-то безумным взглядом. «Нам был дарован великий знак! — сказал он. — А оказались его недостойны».

«Возможно, вы не верны букве, но не духу данного обещания, — попытался я его утешить. — Уверен, что Джон не имеет ничего против того, что вы рассказали все мне . Что же до чуда, то я бы не слишком о нем беспокоился, — добавил я с большей уверенностью, чем чувствовал на самом деле. — Он, скорее всего, как-то вас загипнотизировал. Джон — очень странный ребенок».

Ближе к концу лета Пакс получила открытку. «Вернусь завтра поздно. Пожалуйста, подготовь горячую ванну. Джон», — было написано на ней.

При первой же возможности я подробно расспросил Джона о его каникулах. И с большим удивлением обнаружил, что он преодолел стадию молчаливого отчуждения, которая так всех взволновала до его побега из дома, и готов был рассказывать обо всем совершенно честно. Сомневаюсь, что я сумел понять все то, что Джон мне рассказал, и уверен, что еще многое он не стал мне рассказывать, потому что знал, что я все равно не пойму. И все время у меня было ощущение, что он изо всех сил старался перевести свои мысли на знакомый мне язык, и получившийся перевод казался ему чудовищно грубым. Я же могу только записать весь его рассказ, как я его понял.

Джон признался, что когда он начал осознавать печальную судьбу Homo Sapiens , его охватило «паническое чувство обреченности» и одновременно — «приступы одиночества». В компании он чувствовал себя даже более одиноким, чем в уединении. И в тоже время что-то странное, видимо, начало происходить с его собственным разумом. Поначалу он думал, что, наверное, сходит с ума, но потом решил верить в то, что всего лишь взрослеет. Так или иначе, он был убежден, что ему необходимо бежать от всех, чтобы без помех заняться сдвигами в собственном сознании. Так личинка предчувствует свое исчезновение и возрождение и стремиться защитить себя коконом.

К тому же, если я правильно его понял, из-за постоянного соприкосновения с цивилизацией Homo Sapiens он ощущал себя духовно загрязненным. Он чувствовал, что должен по крайней мере на время стряхнуть с себя всю ее шелуху и предстать перед Вселенной в абсолютной наготе, чтобы доказать, что он может постоять за себя и ни коим образом не зависит от примитивных и пошлых существ, населявших планету. Сначала я посчитал, что страсть к простой жизни была всего лишь детской тягой к приключениям, но теперь понимаю, что путешествие несло для него некое огромное значение, которое я могу понять лишь приблизительно.

Оно-то и увело его в самый дикий край нашего острова. Последовательность, с какой Джон осуществил свой план, поразила меня. Он просто вышел с железнодорожной станции в горном районе, плотно пообедал, поднялся по пустошам до самых высоких гор и, посчитав себя защищенным от постороннего вмешательства, снял с себя всю одежду, включая обувь, и спрятал ее в дыре среди камней. Тщательно замаскировав это место, чтобы потом снова суметь его отыскать, он отправился дальше голышом, отыскивая пропитание и укрытие на природе.

Первые дни стали серьезным испытанием. Погода стала холодной и сырой. Джон, следует признать, был довольно выносливым созданием, кроме того, он подготовился к походу, закаляясь и изучая разнообразные способы добычи еды среди долин и пустошей Шотландии, не имея при себе даже ножа или куска лески. Но поначалу казалось, что судьба обратилась против него. Из-за плохой погоды ему пришлось потратить на поиск убежища много времени, которое иначе можно было бы провести в поисках пропитания.

Первую ночь Джон провел под выступающим камнем, завернувшись в вереск и траву, которые собрал до того, как разыгралась непогода. На следующий день он поймал лягушку, разделал ее с помощью острого камня и съел сырьем. Кроме того, он съел большое количество листьев одуванчика и других съедобных растений. В пищу в этот день пошли некоторые грибы, которые и впредь разнообразили его диету. На второй день он чувствовал себя «довольно странно». На третий день у него начался жар, скверный кашель и диарея. Еще накануне, предчувствуя наступающую болезнь, Джон серьезно усовершенствовал свое убежище и сделал запас еды, которую считал наиболее легко усваиваемой. Несколько дней — он не знал, сколько, — Джон был настолько болен, что едва мог доползти до ручья, чтобы выпить воды. «В какой-то момент у меня, очевидно, начались галлюцинации, — признался он, потому что мне казалось, что рядом со мной сидит Пакс. Потом я очнулся, и обнаружил, что ее нигде не было, и подумал, что, наверное, умираю. И мне стало так отчаянно жаль себя, потому что я ведь на самом деле был одним из немногих живых людей. Было настоящей пыткой понимать, что я могу пропасть просто так. А потом на меня снизошла необыкновенная радость, как будто я увидел все вокруг глазами Бога и понял, что все работает правильно и все подогнано как надо». За этим последовали дни выздоровления, про которые Джон сказал: «Я потерял всякое понимание тех целей, которые я преследовал, отправляясь в путешествие. Я лежал и пытался понять, с чего я был таким самоуверенным дураком. К счастью, до того, как у меня хватило сил, чтобы вернуться к человеческой цивилизации, я заставил себя осознать собственное духовное разложение. Ибо даже в самом безнадежном состоянии я смутно осознавал присутствие какого-то другого, лучшего «я». Так что стиснул зубы и решил продолжать свое дело, даже если оно убьет меня».