Работа

Когда «машины» только внедрили, надсмотрщик («супервайзор») сказал нам, что те, у кого будет самый высокий рейтинг эффективности по итогам недели, будут получать оплачиваемые выходные. Трудно передать, как сильно это отразилось на нашей культуре солидарности. Там, в парнике, мы всё делали с более–менее одной скоростью. Те, кто работал споро, притормаживали, чтобы помочь более медленным на их грядках, и в конце рабочего дня все выходили практически в одно время. Ящики каждого наполнены томатами. Под угрозой высылки обратно в Мексику мы все меньше всего хотели выделиться из общей массы, не важно, работая слишком медленно или слишком быстро.

Но с внедрением нового планшетного режима, защищавшая нас анонимность равномерной работы была поставлена под удар, потому что каждый рабочий бросился вперёд с твёрдым намерением улучшить свой рейтинг эффективности. Товарищи теперь рассматривались как злые враги, которые только и ждут возможности выдать такой же или более высокий рейтинг. В конце концов, мы собрались, обсудили всё это и решили отказаться от использования наладонников. Наше хрупкое перемирие просуществовало несколько дней, пока, наконец, управляющие не нанесли ответный удар, отправив шестерых подозреваемых лидеров обратно в Мексику и объявив, что приз для самого быстрого работника отменяется. Тех, кого отправили на родину, заменили гастарбайтеры с Ямайки — откровенное проявление тактики «разделяй и властвуй». Все остальные сдались и вернулись к использованию планшетников.

Наладонники были столь эффективным средством контроля, что мы редко когда видели гринго, управлявших производством. Человеческий надзор был излишен. Контроль осуществлялся незаметно и легко — идеал для любого корпоративного департамента людских ресурсов. Начальнику не приходилось приглядывать за нами с кнутом наготове: кнут висел у нас на шеях, практически проник в наши головы.

С тех пор прошло достаточно много времени, но я часто возвращаюсь мыслями к наладонникам. Они дали мне возможность по–другому посмотреть на те технологии, которые мы принимаем как данность. Многие из них являются неотъемлемой частью нашего «досуга» — и они действительно являются «нашими» машинами. Но это всего лишь означает, что у них расширенные права доступа к нам.

Каждый раз, когда друзья шлют мне смс, я думаю о копиях сообщений, которые немедленно заносятся в базы данных федералов и корпораций. Когда они обновляют профили в мордокнижке, я думаю о том, как скоро работодатели и арендодатели начнут использовать социальные сети для отслеживания нашей деятельности, определения уровня наших зарплат и страховых выплат. Что если наша эффективность на производстве, рейтинг кредитного доверия, количество «друзей» в «Контакте» и количество просмотренных роликов на «YouTube» — всё это будет учитываться при вычислении основного «рейтинга эффективности», который будет указывать нашу ценность для экономики? Что если нуэстрас макинас будут напрямую связаны с рынком ценных бумаг, чтобы брокеры могли продавать и покупать акции в реальном времени в зависимости от изменения этих рейтингов? И что если все мы получим доли в этом рынке ценных бумаг — не финансовые доли, а доли во внимании и статусности? Будет ли тогда возможно отделить самих себя от собственных экономических ролей?

Возможно, я слишком мнителен. В Египте люди просто–напросто использовали все эти технологии для координации широкомасштабного восстания. Хотя как только оно стартануло, правительство выдернуло вилку из розетки. Может быть, и мы тоже могли бы организовать что-то подобное в этой стране? Или мы слишком увлечены созданием виртуальных альтер эго в «ВКонтакте»? Им придётся также отключать интернет на всей территории, или до этого даже не дойдёт?

При капитализме всё , в конечном счёте, оказывается на рынке: не только метриальные ценности и труд, но также и закладные, страховые полисы, налоговые льготы и всякая другая мыслимая форма богатства или прибыли. Долговые обязательства становятся точно таким же товаром, который можно купить или продать. Над материальной экономикой, в которой люди производят, покупают и продают товары, формируется ещё один слой капитализма, который состоит из иного рода спекуляций. Они всё больше и больше оказываются отделены от всякого материального воплощения.

Результат сюрреалистичен. Цены на акции стали столь важны, что корпоративные CEO приносят в жертву краткосрочному росту цены акций долгосрочные прибыли. Сотрудники хедж–фондов с Уолл–стрит троллят блоги фермеров Среднего Запада ради получения преимущества при заключении фьючерсных сделок на сельскохозяйственную продукцию. Астрофизики по призванию разрабатывают сложные стратегии инвестирования в опционы. Банки скупают все налоговые долги в разных странах, чтобы потом продать их инвесторам в качестве финансового обеспечения. Одна инвестиционная компания приобретает долговые облигации только для того, чтобы играть против них же на бирже, а потом получать сверхприбыль в результате коллапса экономики.