Работа

Но ничто не является взаимозаменяемым. Некоторый обмен возможен только в одном направлении. Да, мы можем продавать собственные жизни по часам за деньги, но мы не можем их купить обратно ни за какие деньги на свете. Мы можем потреблять репрезентации различных приключений, которые бы хотели пережить, но это вовсе не то же самое, чем бы были наши собственные приключения и переживания. Мы можем создавать виртуальные образы самих себя, но это происходит вместо того, чтобы быть самими собой. И даже если мы определяем себя через оценки в дипломе о высшем образовании или сумму на банковском счёте, мы всё равно живём в качестве людей из плоти и крови.

Мысль о том, что всё взаимозаменяемо, чрезвычайно широко распространилась в обществе. Например, есть люди, которые верят, что решением проблемы парникового эффекта является установление систем кредитов на углекислый газ, которые корпорации смогут покупать и продавать, чтобы регулировать выбросы CO2. Это тот же самый подход, при котором все деревья кажутся взаимозаменяемыми: уничтожение Химкинского леса не причинит вреда экологии, если кто-то где-то посадит столько же деревьев, даже если это будет корпоративная гомогенная ферма для лесозаготовок.

Аналогично, есть такие, которые утверждают, что переход к электронным медиа, на самом деле, благоприятно отразится на окружающей среде. Но желание защищать конкретный лес имеет больше общего с привязанностью к конкретным книгам, чем с идеей о том, что можно без каких-либо потерь оцифровать все библиотеки. Информационная база данных — это совсем не то же самое, что коллекция книг. И любой, кто этого не понимает, смотрит на мир через те же очки абстракции, которыми пользуются лесорубы.

Как и другие отжившие своё парадигмы, старомодный материализм стал прибежищем самых богатых. Так, коллекционирование произведений искусства является одним из немногих видов деятельности, где отдельные предметы до сих пор ценятся именно за свою уникальность и непреходящую ценность: картина Ван Гога ценна сама по себе, а не как эстетическая композиция, которую можно воспроизвести и продать.

Но теперь стала старомодной и ассоциация жадности с материализмом. Алчность стала абстрактной и метафизической. Теперь это не столько желание обладать чем-то в реальном мире, сколько стремление редуцировать материальное до символов статусности и контроля.

Несколько лет назад мне довелось работать в сельскохозяйственном комплексе площадью 42 акра в сердце томатной индустрии Северной Америки.

Парники полностью находились под компьютерным управлением, их обогревали паром и горячей водой из гигантской системы бойлеров и труб, а охлаждали вентиляторами и механическими веерами. Томатные побеги вырастали неестественно длинными, и их приходилось поддерживать сложными системами жизнеобеспечения. Их поливали из автоматических кранов, обкладывали утеплителем «Horticultural Rock Wool», купали в химикатах и удобрениях, растягивали на леске, срывали все листья и оплодотворяли пчёлами, которые жили в специальных картонных ульях, разбросанных тут и там на манер миниатюрных панельных домов. Ульи неизбежно вымирали по мере того, как пчёлы гибли от отравления пестицидами. Поэтому их периодически заменяли новыми картонными многоэтажками.

Мы использовали круглые магнитные «ключи» для входа и выхода из теплицы. Режущий уши сигнал тревоги звучал всякий раз, когда дверь надолго оставалась открытой. У каждого сотрудника была пластиковая карточка учёта рабочего времени, которую надо было пробивать в начале и конце каждого рабочего дня. Знак, установленный рядом с перфоратором, гласил: «НЕТ ДЫРКИ — НЕТ ЗАРПЛАТЫ».

У каждого из нас был наладонник в водонепроницаемой упаковке. Мы носили их, прикреплёнными к поясу или на плече, и заносили туда всевозможные данные в ходе работы. Каждое утро я вводил свой идентификационный номер, задачу, номер парника и номер ряда. Наладонник начинал отмерять время моей работы. Он продолжал, пока я не заканчивал работу с данным рядом, или не уходил на перерыв, или не переключался на другую задачу. Если я собирал урожай, я вносил данные о количестве собранных ящиков урожая. Ящик за ящиком, ряд за рядом — каждая минута рабочего дня была запротоколирована.

Каждый день после работы мы выстраивались, чтобы сдать наладонники на док–станции перед офисом, откуда данные автоматические загружались в какую-то гигантскую базу данных. Наши машины (а мы называли их именно так — нуэстрас макинас) присваивали нам «рейтинги эффективности», в процентах. «109» — могла иногда выдать моя машина в конце особенно напряжённого трудового дня. Это означало, что я выполнил 109 процентов того, что какой-то гринго в деловом костюме решил считать приемлемой дневной нормой выработки.