Лев Ленчик - Четвертый крик

Мне, разумеется, не под силу описывать здесь все прелести христианского средневековья. И если черная краска у меня превалирует, то только потому, что таковой была его боевая идеология. Вместе с тем, мы должны помнить, что ужас Гулагов не только в них самих, но и в том, что рядом с ними всегда поют и блещут нарядные, жизнерадостные Красные Площади.

Конечно, костры инквизиции, по простодушию и молодости тогдашнего общественного сознания, горели еще публично. Но люди (ясное дело, прежде всего сами христиане!), попадавшие в застенки пыток выхода оттуда уже не имели, независимо от того признавались они в содеянном или мужественно отрицали. Причем существовали заранее разработанные расценки за каждый вид пытки и инструменты при этом применяемые. Так что несчастной жертве изуверского убийства приходилось за эту услугу платить еще и кошельком.

Но, повторяю, в этом непролазном мраке повального бабизма-ягизма, или сквозь него, пробивалась наука, строились города, праздновались праздники и, вообще, жизнь, как говорится, шла вперед и выше. Не забудем, что и Советская власть строила не одни только Гулаги, а в период Гулагов и заодно с ними подняла Россию на пьедестал одной из сверхдержав мира. Всеобщее образование, удобная и доступная медицина, высокий потенциал науки — все это, как мы теперь особенно убедились, партийная пропаганда отнюдь не выдумала.

Почему же, несмотря на интенсивную христианизацию Европы, евреи, которые, казалось бы, более всех имели право на эту новую триумфальную религию, остались в стороне, отдав предпочтение поражению и долгим мучительным столетиям унизительного, полулегального существования? Вторично потеряв родину, т. е. Иудею, примерно, с тем же героическим энтузиазмом, как за несколько веков до этого Израиль, они вынуждены были загнать свое вероучение в подвалы подполья и духовного гетто, законсервировать его там на века в бессонных и бесконечных штудиях, потому что иудаизм, причем только в таком запакованном, по остроумному слову Даймонта, и готовом к транспортировке виде, оставался единственным средством сохранения разбредшейся по свету нации.

К счастью, нация была сохранена. Но какой ценой?!

Эти вопросы настолько сложны, настолько остро касаются еврейских патриотических чувств, настолько тесно переплетены с исторически сложившейся идеей иудаизма как религии национального достоинства, что требуют отдельного разговора. Его обещанием, причем в самое ближайшее время, я и закончу настоящие заметки.

Чем больше вчитываешься в борьбу победившего христианства с евреями, тем яснее становится, что не расизм поначалу определял ее, а — идеология.

Столкнулись две идеологии. Настолько близкие, что для успешного развития победившей присутствие побежденной было и нежелательным, и опасным.

Христианство, порожденное иудаизмом, захватившее значительный массив его идей и вырвавшееся из-под его опеки, попросту не могло не быть враждебным к нему, ибо претендовало на его место. Их общий Бог, согласно концепции победителей, отказался от избранного им народа и перенес свое благословение на всемирную христианскую общину, получившую, таким образом, право называться «Новым Израилем». Возможно, это право узурпатора, но какой победитель им не пользуется!

С уничтожения «родственников» начинается любая власть, утверждающая идеологическое единомыслие. Ленин, в первую голову, избавился от родственных революционных партий, а Сталин — от однополчан своей же ленинской гвардии. Даже в природе семантически однозначные заряды отталкиваются.

Так что враждебность христианства к еврейству более или менее понятна. Понятна и враждебность евреев к христианам в пору их сектантства — этим, своего рода, ревизионистам нашего родного и великого учения.

Но потом, когда многие европейские народы, задрав штаны, побежали за комсомолом — пардон! — за христианством, и еврейству, оказавшемуся в этой новой ситуации на положении гадкого утенка, был прямой резон сделать то же самое, оно этого не сделало. Почему?

Почему неприязнь к христианским идеям, — причем, подчеркиваю, не чужим, а на добрую половину настолько своим, что и национальная гордость, и слава среди других народов могли получить от этого лишь новый свежий заряд, — почему неприязнь к ним оказалась у нас сильнее инстинкта жизни и благополучия? Неужели пропасть между иудаизмом и его христианским вариантом столь велика, что ничего другого и не оставалось, как только стоять на своем? Даже ценой жизни?