Лев Ленчик - Четвертый крик

В третьих, это был человек, погибший мученической смертью за грехи всего человеческого рода, что, наряду с идеями всеобщей любви и братства, включало его в особый эмоциональный контекст.

В четвертых, на смену многобожию, раздражавшей в начале новой эры центральную римскую власть настолько, что императоры себя зачастую выдавали за главу не только империи, но и всей олимпийской семьи Богов, — на смену этому пришел (или сохранился) из иудаизма монотеизм: вера в одного и единого Бога.

Как видим, ум и практическая хватка Павла с лихвой компенсировали его физическую недостаточность и уродство. Мне, к сожалению, не приходилось читать о прототипе Великого Инквизитора в легенде Достоевского, и я сомневаюсь, чтобы им был именно Павел, поскольку этой личности русский классик весьма симпатизировал. Но вот из параллелей жизненного ряда на ум приходит, конечно же, Ленин с его «творческими» поправками Маркса.

Однако вернемся в древний Рим. В эту эпоху всеобщей развращенности и падения нравов (а когда они не падали!) потребность в едином могущественном Боге витала, буквально, в воздухе. Историки обращают внимание на то, что этот аспект Моисеева Закона, задолго до Павла, был усвоен многими римскими интеллектуалами, в частности и особенно, философом Сенека, которого многие чтят в качестве предтечи христианского учения в целом (См., например, Я. А. Ленцман. Происхождение христианства. Изд. АН СССР).

На этом фоне непонятно, почему потребовались еще долгих три сотни лет, пока нашелся, наконец, император, который усек все выгоды от нового вероучения. Им, как известно, был Константин, который в 316 году признал, а восемь лет спустя объявил христианство государственной религией.

Буквально через год после этого, в 325 году, в Никее был созван Вселенский собор, утвердивший принципы христианства в качестве единственной обязательной веры, а все, не согластное с этими принципами, — ересью, подлежавшей уничтожению. Правда, попытку отменить власть церкви и поставить христиан вне закона предпринял в 361 году император Юлиан. Но он вскорости умер, и учение Павла восторжествовало уже навсегда.

Говорить о причинах столь долгого восхождения этого вероучения, не только открыто ушедшего от еврейства, но чудовищно враждебного еврейству, несмотря на сохранение в нем многих значительных элементов иудаизма, не входит в задачу настоящего очерка. Поэтому лишь эскизно назову, на мой взгляд, важнейшие.

Прежде всего, оно не сразу добилось признания в своей собственной среде среди последователей Иисуса, которые после смерти своего лидера разделились на массу враждебных друг другу групп и группировок. Всем нам памятно, как в прекрасной работе Ф. Энгельса о раннем христианстве они сравниваются с политическим расколом внутри ранних рабочих организаций. Борьба среди ранних христиан, в самом деле, шла жестокая, по всем правилам партийной нетерпимости, разгула страстей, самолюбий, предательств и доносов.

Немалую силу долгое время, надо полагать, представляла среди них и еврейская партия, возглавляемая ближайшими соратниками Иисуса и, в частности, его братом Иаковом. В глазах этой старой гвардии, новоиспеченный христианин Павел был явным выскочкой и отпетым негодяем.

В эти три столетия ковался и канонический состав Нового Завета. Из массы появившихся Евангелий, трактатов и молитвенной мемуаристики нелегко и не сразу удалось выбрать единственно правильное, отвечающее нормативу Божественного откровения. Ведь не люди творят религиозные догматы, а сам Господь их ниспосылает. Как уж Он их ниспосылает, я не знаю, но канонизированный состав Нового Завета завершается книгой «Откровение Иоанна Богослова», которая должна была бы стоять первой, ибо все, без исключения, исследователи — теологи и атеисты — считают ее первым христианским сочинением с точно установленной датировкой — 68 год. А Энгельс даже уточняет: или январь 69 года, — тоже, видимо, не из пальца высосал.

Для Энгельса, как мы знаем, это «Откровение» интересно, главным образом, тем, что свидетельсует о «сектах и сектах без конца». Эта атмосфера раскола и кровавой внутрипартийной борьбы, характерная для любой зарождающейся идеологии, тем более, революционной, — конечно же, интересна и для моих рассуждений о христианстве. Но мое внимание приковано сейчас к другому аспекту Откровения Иоанна — к его сугубо еврейской позиции. Сражаясь с другими сектами христианства, автор обвиняет их в том, что они — «которые говорят о себе, что они Иудеи, а они не таковы, но — сборище сатанинское» (2, 9). Значит, еще в 68–69 году и явно при жизни восходящего радикала Павла авторитет еврейского голоса (и крови) в христианстве был достаточно велик.