Лев Ленчик - Четвертый крик

Именно Тора на протяжении веков притягивала к себе самые пытливые умы различных вер и философских направлений; именно она произвела на свет два новых вероучения: христианство и ислам; именно она породила утонченную и необыкновенно развитую систему многочисленных эзотерических идей, собранных в знаменитой Каббале, очень популярной и поныне, в особенности, среди интеллектуальных снобов и людей, увлеченных тайным смыслом вещей и явлений; наконец, именно она открывала возможность интерпретировать себя в согласии с познанием светским (см., к примеру, учение Маймонида, пытавшегося примирить Тору с Аристотелем).

Идеи, идеи и идеи. Тора вся в идеях. Причем на первом плане — идеи политические и идеи национальные, которым, собственно, она и обязана своим происхождением.

Будучи конгениальным организатором и знатоком социальной психологии, Моисей прекрасно понимал, что только суровое и мудрое слово может объединить кочующие толпы народа, сдержать их непокорный темперамент и повышенную природную тягу к своеволию, а также выстоять в бесконечных войнах с соседями, которыми особенно славился весь древний мир.

Это слово он и принес нашим предкам и под угрозой жесточайших наказаний заставил их его принять. Века потребовались на то, чтобы Моисеев Закон сросся с евреем в единое нерасторжимое целое. Каждый раз, когда народу приходилось худо — то ли из-за поражений в войнах, то ли из-за несговорчивости отдельных колен, то ли из-за неурожаев или эпидемий — духовные лидеры народа объясняли это как Божью кару за забвение заповедей Торы, как нарушение договора с Ним.

Постепенно это сознание вошло в плоть и кровь, стало второй натурой — и этнической идентификацией еврейства стал иудаизм. Еврей стал набором предписаний и запретов, т. е. единицей сугубо идеологической.

Безусловно, это объединяло, вносило нравственную дисциплину и развивало национальную гордость, особенно необходимую для укрепления сравнительно молодого государства. Однако, наряду с пользой, это обстоятельство было чревато и совсем неизбежной, до времени скрытой, но, так или иначе, опасной тенденцией. Тенденцией к фанатизму, к неспособности на социальную гибкость и простой, житейский, человеческий артистизм.

Иосиф Флавий приводит потрясающего трагизма эпизод. Только что назначенный на пост прокуратора Иудеи Понтий Пилат приказал привезти ночью в Иерусалим изображения императора. «Когда наступило утро, иудеи пришли в страшное волнение… усматривая в нем нарушение закона; ожесточение городских жителей привлекло в Иерусалим многочисленные толпы сельских обывателей. Все двинулись к… Пилату, чтобы просить его об удалении изображений из Иерусалима и об оставлении неприкосновенной веры их отцов. Получив от него отказ, они бросились на землю и оставались в этом положении пять дней и столько же ночей, не трогаясь с места. На шестой день Пилат сел на судейское кресло и приказал призвать к себе народ, чтобы объявить ему свое решение; предварительно он отдал приказание солдатам: по данному сигналу окружить иудеев с оружием в руках. Увидя себя внезапно окруженными тройной линией вооруженных солдат, иудеи остолбенели при виде этого неожиданного зрелища. Но когда Пилат объявил, что он прикажет изрубить их всех, если они не примут императорских изображений, и тут же дал знак солдатам обнажить мечи, тогда иудеи, как будто по уговору, упали все на землю, вытянули свои шеи и громко воскликнули: скорее они дадут убить себя, чем переступят закон» («Иудейская война», в дальнейшем — «ИВ», Кн. 2, гл. 9).

Что это? Героизм? Подвиг?

Да, героизм. Да, подвиг. И это признал сам Понтий Пилат, не испытывавший, понятно, особых симпатий к осточертевшим ему иудеям с их вечными причудами. Признал и отступил, «пораженный этим религиозным подвигом» и «отдал приказание немедленно удалить статуи из Иерусалима». Конечно, он вскорости взял свое с лихвой, и в другой аналогичной стычке с непокорными иудеями хорошенько их порубил и покромсал. И в этом вся суть.

Есть героизм, без которого не прожить ни одной нации, и есть безрассудство маньяка-самоубийцы, одержимого преданностью своей идее в такой степени, что он готов защищать ее в любых обстоятельствах и любой ценой. К несчастью нашему, в нашей древней истории таких сверхпатриотов оказалось намного больше, чем позволяли устои страны и нации.

Для доказательства обратимся к наиболее кризисным эпизодам нашей истории.