Первая кроется в геополитике и отражает логику поведения великих морских держав, в частности Великобритании в XIX веке и США после Второй мировой войны. Ее пояснили великие геополитические мыслители — шотландский географ Хелфорд Маккиндер и голландско-американский политолог Николас Спайкмен. Они рассматривали глобальный геополитический порядок следующим образом: в мире есть некая континентальная сила, контролирующая евразийский Хартленд, и морская сила, которая пытается взять под контроль Римленд — территорию, окружающую Хартленд. «Большая игра» между Россией и Великобританией во второй половине XIX века и политика сдерживания во время холодной войны (обозначенная Джорджем Кеннаном в его знаменитой «Длинной телеграмме», отправленной в 1946 году и выраженной в Доктрине Трумэна в 1947 году) и есть фактически борьба за Римленд, получившая позже название «стратегия анаконды». США пытаются контролировать и по возможности удушить Хартленд через сеть союзных и вассальных государств вдоль его границ. Этим, кстати, объясняется и логика расширения НАТО, вопреки обещанию госсекретаря Джеймса Бейкера. Другого объяснения тут нет — это применение «стратегии анаконды» Спайкмена. Запад отрицает даже само право России иметь легитимные интересы на своей ближайшей периферии.
Вторая причина из разряда проблем восприятия. Западная политическая элита в целом испытывает культурную антипатию к России, рассматривает ее хоть и как цивилизованную, но явно не европейскую страну. Еще во время Крымской войны в середине XIX века британцы начали разрабатывать нарратив, в рамках которого Россия позиционировалась как злобный, темный, опасный колосс с характером больше азиатским, нежели европейским, которого нужно сдерживать или, еще лучше, додавливать, вытесняя на восток, в глубь Евразии. Этот нарратив в различных его формах использовался весь XIX век, включая русско-турецкую войну 1877–1878 годов, когда попытка России взять под контроль Босфор и Дарданеллы и создать Великую Болгарию привела к массовой антироссийской кампании в европейских медиа.
При этом интересно, что русофобская риторика была не столь широко распространена в период коммунизма, как она распространена сейчас.
— Почему?
— Потому что аппарат западных СМИ всегда был полон сторонников левацких убеждений. И их корреспонденты в Советском Союзе в 1930-е годы — первым среди них корреспондент «Нью-Йорк Таймс» Уолтер Дюранти — убеждали собственное население в том, что суды над «врагами народа» были образцом легальности и прозрачности. Когда Артур Кестлер опубликовал политический роман «Слепящая тьма», он был подвергнут остракизму и критике со стороны интеллигенции по обе стороны Атлантики. Им понадобилось значительное время, чтобы понять, что сталинский СССР не является тем самым лидером прогрессивного человечества, которого они так отчаянно искали. Некоторые из них после этого обратились к Мао, другие — к Хошимину, третьи — к Че Геваре и Фиделю Кастро.
Однако этот процесс прозрения занял время, так что квазиутопический поиск идеологически привлекательной альтернативы приземленной материалистической западной жизни в 1940-е, 1950-е и отчасти в 1960-е годы вывел СССР из некоего «дискурса предубеждений» и эмоционального негативного стереотипирования.
Нынешняя же Россия, пытающаяся заново обрести свои корни, идентичность и духовность, однозначно неприемлема для западной левацкой политико-академической элиты. Пропагандируемые этой Россией традиционные ценности (семья, религия, национальная культура) являются истинно консервативными. Не случайно Патрик Бьюкенен в США и ряд известных консервативных политологов утверждают, что с точки зрения культурной и социальной политики Путина можно назвать большим консерватором, чем многих считающих себя таковыми американских политиков. Бьюкенен даже опубликовал статью «Путин — один из нас?». В этом плане российский консерватизм опасен для Запада, поскольку он куда привлекательнее, чем функционирующий нигилизм современных США и Европы.
Геополитический фактор и культурная антипатия и создали «идеальный шторм» — комбинацию мотивации и оправдания агрессивной политики по достижению того, что Збигнев Бжезинский в своей «Великой шахматной игре» назвал «желаемой моделью». Речь идет не об усмирении каких-то амбиций России и выхолащивании ее внешнеполитического курса, а о фундаментальном изменении страны изнутри, предполагающем смену режима в Москве. Казалось, американцам удалось достигнуть этой цели в 1990-е, однако в конечном итоге проект провалился, и Россия успешно трансформирует свое общество. Да, в стране есть проблемы с демографией, модернизацией и диверсификацией экономики, однако в целом у Москвы есть основания смотреть с оптимизмом в будущее, их даже больше, чем у США и ЕС.
Читать дальше
